– Ну, давайте я вам отшлифую. Не бесплатно, конечно.

– Возьмётесь?
– возликовал Фрейдун Юханович, останавливаясь.
– Ох как было бы замечательно!
– Но тут же напрягся.
– А во сколько мне это встанет?

– За десять тысяч сделаю.

– Не круто ли?

– Я ж - еврей, - ухмыльнулся Киреев.
– У нас на мелочи не размениваются.

– Спасибо, спасибо вам большое.

– Да не за что. Мы теперь с вами не конкуренты, Фрейдун Юханович. В понедельник напишу заявление об уходе. Достало. Ухожу на вольные хлеба.

Лицо историка вытянулось.

– Анатолий Сергеевич! Где ж я вас буду искать? Не горячитесь. У вас контракт заканчивается летом. Доработаете и уйдёте тихо.

– Тихо, молча, по-английски, - рассеянно произнёс Киреев. Поднял глаза на Джибраева и изрёк: - Но я-то - не англичанин.

Глава вторая

В о ины света

Дверь вагона открылась, и на платформу неспешно сошла молоденькая проводница в зимнем обмундировании. Бросив взгляд на зябко переминающегося Киреева, кашлянула в кулак.

– Здравствуйте, - сказал ей вежливый Киреев.

– Здравствуйте, - кивнула она, ёжась от мороза.

Киреев с невольным сочувствием посмотрел на девушку - такая она была маленькая и невзрачная, да ещё и в пальто на два размера больше: во всём РЖД не нашлось форменной одежды на такую кроху.

Из вагона потянулись пассажиры. Они протискивались со своими чемоданами и сумками через узкий тамбур, окутанные облаками пара. Обнимались со встречающими, смеялись, некоторые закуривали.

Наконец, появился тот, кого ждал Киреев. Бородатый, с футляром для гитары в руках, он бодро сбежал по железным заснеженным ступенькам и подошёл к Кирееву.

– Ну привет, толстый. Как жизнь?

– Привет, бородатый, - ответил Киреев, улыбаясь.
– С прибытием.

Это был Генка, однокурсник Киреева, вместе с ним выступавший когда-то за вузовскую команду КВН. Киреев писал для команды тексты, а Генка кривлялся на сцене, местами даже вызывая смех и аплодисменты в зале. Весомое достижение, если учесть, что половину зрительного зала занимала откровенная шпана, не стеснявшаяся кричать в сторону артистов всякую фигню и оставлявшая после себя груды пустых бутылок.

Человеком Генка был неплохим, но со странностями. Одной из них была феноменальная назойливость - если не начать его выпроваживать, Генка запросто мог заночевать в гостях, упав на пол и заснув: к комфорту он был совершенно не привередлив. Ранним утром по всем телефонам начинались панические звонки его родителей.

Киреев не понимал причин такого генкиного поведения, пока сам не познакомился с его предками. Папа - типичный люмпен - всю жизнь вкалывал там, где не требовалось интеллектуальных усилий. Достаточно было мысленно примерить на него пару татуировок в соответствующих местах, и он сошел бы за старожила зоны. Мама - прирождённая вахтёрша - одна могла заменить полк кремлевской охраны. А младший брат был настоящим гопником, без балды, и от одного алкогольного запаха впадал в неистовство разрушения.

Будучи от природы незлым и небесталанным, Генка с детства бился в этом окружении как в клетке, но ничего не мог поделать, даже приближаясь по возрасту к тридцатнику. Его упорное нежелание возвращаться домой становилось на этом фоне совершенно понятным.

Генку обуревал постоянный духовный поиск, заставлявший бросаться из крайности в крайность. Круг его идейных метаний был весьма широк. Он успел побывать православным и коммунистом, но в обоих способах достижения рая разочаровался. Поворотной точкой его эволюции стала поездка по какому-то делу в Якутск, где он попал под раздачу от тамошних мамбетов, после чего прозрел и, проникшись ненавистью, обрёл себя в националистическом патриотизме.

На этой тернистой дорожке он прошел через "концепцию общественной безопасности", а потом какая-то сволочь подсунула ему опусы Хиневича про славяно-арийские веды, и все заверте... Вскоре Гена был окончательно потерян для общества, так как его назойливость в сочетании с миссионерским духом стала непереносимой. Впрочем, иногда он проходил через периоды ремиссии, в течение которых вполне годился на роль собутыльника. Киреева он доставал особенно, потому что в его глазах тот, потомок эрзян и ингушей, был воплощением арийца, с белой кожей и серыми хаарийскими очами. Он постоянно требовал от Киреева исполнения арийского долга, который в первую очередь заключался в том, чтобы настрогать дюжину детей. Когда Генка особенно увлекался, Киреев начинал отвечать ему цитатами из Библии, Генку это бесило, и он отставал.

В соответствии с единственно правильным учением Хиневича, Генка пытал всех пожилых людей, в том числе свою бабку, где они прячут тысячелетние книги рода. В процессе выяснения этой загадки он тратил деньги и отпуска на поездки в европейскую часть России, в глухие деревни, откуда привозил сотни фотографий "солярных символов", каковые умудрялся видеть во всем, даже в рифлении ступенек железнодорожного вагона. Не удовлетворяясь проповедями, Генка сколотил группу "Проклятье земли Олонхо", с которой и зажигал на туунугурских тусовках, завоевав некоторый успех среди благодарных подростков.