Вот и сейчас, завидев начальство, Вареникин сначала угодливо расшаркался перед директором, а потом осыпал приторными комплиментами заведующую. Мамбет изволил вяло пожать ему руку, а Шрёдер сухо кивнула, не дрогнув ни единым мускулом идеально наштукатуренного лица. К ним подлетела заведующая кафедрой и оттеснила медоточивого политолога.

– Все в сборе, - волнуясь, сообщила она.
– Ждут вас.

– Коллеги, - объявил директор, когда все расселись по местам.
– Прежде чем начнём, у меня для вас вот какие сообщения. Вчера в триста первой аудитории я застал двух студентов... вернее, студента и студентку, занимавшихся э... непотребством. Парня я предлагаю отчислить - пусть идёт в армию - а девушку надо перевести на платное отделение. Надеюсь, кафедра поддержит.
– Он обвёл всех строгим взором.
– Правильно, коллеги?

По его тону было понятно, что он ждёт бурных восторгов. Но собравшиеся молчали, не зная, в какую форму облечь своё восхищение. К рукоплесканиям, переходящим в овацию, мамбет их ещё не приучил, а ничего другого в голову не приходило.

Внезапно раздался бодрый голос Вареникина:

– Правильно, Сергей Петрович. За удовольствие всегда надо платить.

Жидкие брови Степанова разъехались в стороны, придав его азиатскому взору налёт европеоидности. Несколько секунд длилось напряжённое молчание, затем директорские брови вернулись в прежнее положение, мамбет прочистил горло и перешёл к следующему вопросу.

– Затем вот что, коллеги. Нам нужно поднимать уровень нашего вуза. Рособрнадзор требует повышения остепененности. Категорически. Кафедра выпускающая, а людей со степенями раз и... два. Мало. Не пойдёт. Хотите быть полезными - защищайтесь. Мы поможем. Обеспечим. Поддержим. Сроку - год. Чтобы через год был текст диссертации. У всех. Иначе не переутвердим.
– Он повернулся к сосредоточенно кивавшей Шрёдер.
– Вы извините, что я, может быть, не по повестке... Но пользуясь случаем... Мы же все свои... Вот я поставил вас в известность. Чтоб не говорили потом...
– Он опять с каким-то сомнением посмотрел на Вареникина и опустил взгляд на сплетённые в замок пальцы.
– Ну и третье... Ольга Валентиновна, может, вы? Тут уже по вашей части...

– Да, Сергей Петрович, спасибо, - включилась Шрёдер.
– Кафедра опять предоставила в учебную часть документы, которые...

– Простите, - прервал её Киреев, вставая.
– У меня замечание как раз по поводу диссертаций.

Лицо заведующей учебной частью обнаружило способность к мимике: Шрёдер поджала губы и глубоко вздохнула, выразительно поглядев на молодого преподавателя. Тот не смутился.

– Я бы хотел поднять вопрос о регламентации рабочего времени. Есть закон, и мы должны ему следовать. По закону рабочее время имеет свой лимит. Который у нас не соблюдается. Когда же нам писать диссертации? Я предлагаю ограничить внеаудиторные часы в соответствии с лимитом рабочих часов в год, или оплачивать переработку.

Праздник единения с руководством рассыпался в прах. Работники не только не хотели рыдать от счастья, польщённые визитом начальства, но и открыто роптали. Надо было принимать меры.

– А вы знаете, - медленно произнёс директор, - что мы оплачиваем только аудиторные часы?

Киреев развёл руками, демонстрируя понимание этого неоспоримого факта. Все сидели, уткнувшись в стол, и только неукротимый Джибраев, как школьник, тянул руку с места и бубнил: "Да-да, есть такой закон".

Сергей Петрович выдержал эффектную паузу и, не обращая внимания на историка, прихлопнул бузотёра как моль:

– Я снимаю ваше предложение.

Киреев огляделся в поисках поддержки, но невольники капиталистического труда, ради которых он подставил выю под нож, сидели, не шевелясь, будто манекены.

– Ольга Валентиновна, продолжайте, - сказал Степанов.

– Так вот учебная часть опять нашла в документации кафедры несоответствия госстандарту. А ведь мы перешли на ФГОС-3 несколько лет назад! Со следующей недели снова меняются требования к оформлению рабочих программ. Кроме того, из Якутска пришёл новый расчёт часов...

Киреев сел, посрамлённый.

– Евреи, - едва слышно проскрежетал рядом Фрейдун Юханович.

Фрейдун Юханович Джибраев хотя и спешил в любой неприятности усматривать еврейские козни, но антисемитом не был. Напротив: историк держался того мнения, что евреи умнее всех прочих народов. Поэтому, если кто-то обходил Джибраева на карьерном повороте или просто вызывал зависть своей ушлостью, у него всегда наготове было объяснение. Понемногу Фрейдун Юханович пришёл к убеждению, что почти все сотрудники института - евреи в большей или меньшей степени. Даже Киреев с его мордовско-ингушской кровью ходил у Джибраева в неявных иудеях, о чём историк со свойственной ему прямотой и сообщил молодому преподавателю. "Фрейдун Юханович, - хохотнул в ответ Киреев.
– Вас послушать, так вы - единственный на кафедре русский человек".

Неудивительно, что новая напасть от руководства обострила в Джибраеве старые фобии.

– Вы-то все защититесь, потому что - свои, - переживал он, возвращаясь вместе с Киреевым в кабинет.
– А я пролечу. Меня начальство не любит, это известно. Я ему правду в глаза говорю, хвостом не верчу.

– Что вы страдаете?
– буркнул шедший рядом Киреев, мысленно продолжая спор с директором.
– У вас же диссертация почти готова. А у нас с Александром Михайловичем ещё и темы нет.

– Нет-нет, вы не понимаете! Вас всё равно утвердят, без преподавателя экономики никуда. А Вареникин... он ходы найдёт. Что я, не знаю? Он с замдиректора по науке на короткой ноге. А мне диссертацию ещё шлифовать и шлифовать. Русский-то - не родной, вы же понимаете.