— Конструктор, — говорит Бусыгин.

— Правильно, конструктор… Но ведь и ты не посторонний, ведь через твои руки все винтики-болтики проходят, ты их своими пальчиками каждую ощупываешь. А если смотрел, не глядя, лишь бы номер отбыть, проглядел, прохлопал, упустил? Перед народом, перед танкистами кто виновен?

— Я виновен. Допустил мелкую безответственность.

— Правильно понимаешь: ты в ответе. Мелкой безответственности не бывает. В мелочах, Никола, друг-приятель, яснее ясного проявляется твое отношение к делу, к своему долгу, к людям. Верно я говорю? Ага, верно. Видел я таких парней, которые быстро усваивают, что главное — беречь себя, любой ценой. Это нелюди, а шлак, отбросы! — зло сказал Демин. — Согласен?

— Согласен.

— Хорошо, что понимаешь суть, Никола. Знаю такой случай: на сборке проявили халатность, а если бы проглядели, каково было бы экипажу в бою? А все почему?

— Безответственность, — сказал Николай. Ему очень хотелось знать подробности, по не посмел спросить.

— Правильно. Верно думаешь, друг-приятель. И потому, хотя ты скромно называешься просто сборщик, слесарь-сборщик, а на самом деле ты — ответственный товарищ, ответственное лицо. Сборщик — это только профессия. Чтобы хорошо свое дело делать, ты еще, друг-приятель, должен быть ответственным лицом. И еще особый талант нужен. Виртуозность. Стало быть, что нужно сборщику танков в первую очередь?

— Талант…

— Правильно. Нужно беспредельно любить свое дело и чувствовать высокую ответственность.

Николай успел заметить, что Демин говорил «правильно» даже в том случае, когда ему отвечали невпопад. А потом, сказав «правильно», высказывал действительно правильную, с его точки зрения, мысль, которую ему хотелось внушить собеседнику. И делал он это чрезвычайно осторожно и тактично, чтобы не обидеть человека, не унизить, не подчеркнуть его незнание. Наоборот, он в разговоре с Бусыгиным всегда стремился подчеркнуть, что он, Бусыгин, многое правильно понимает и о многом зрело мыслит. Такого бригадира разве можно не полюбить? Да за такого в огонь и воду!

Жила бригада Демина поразительно дружно. Высоких, громких слов здесь не любили. Зато, когда в «СБ-2» приносили чертежи какого-нибудь нового узла, подолгу простаивали перед ними, как бы обдумывая коллективно, как к новому делу подступиться. А если случалась неудача, кропотливо, не жалея времени, исследовали, а как это могло случиться? Не бранились, не спихивали вину друг на друга, а именно исследовали. Все понимали, что каждая ошибка в их деле могла стоить жизни. Жизни танкиста в бою.

Летом, пообедав, шли к заливу. Берег был завален ржавым железом, отливками. Деминцы садились на теплых от солнца отливках, курили, смотрели в далекую глубину залива и вели разговоры. Мечтали. Строили жизненные планы. Говорили о своем ремесле. О заводских новостях. И, конечно, говорили о танках. Обсуждали их конструкции, огневую мощь, маневренность. Сравнивали один танк с другим, одну конструкцию с другой. Эти «посиделки» длились недолго — минут двадцать. Для Бусыгина они стали «танковым университетом».

Вечером 21 июня сорок первого года Николай решил пройтись по городу, побывать на проспекте 25-го Октября, как тогда называли Невский.

Июньский вечер мало чем отличался ото дня — было светло и празднично, масса гуляющих, на каждом углу продавали цветы, особенно много было тюльпанов самых разных оттенков. Из окон ресторанов на проспект вырывалась музыка.

В воскресенье, 22 июня, Бусыгин встал рано, сделал зарядку, позавтракал и, захватив чемоданчик со спортивным инвентарем, отправился в Шереметьевский парк.

День был солнечный, яркий. Изредка с Балтики порывами налетал ветерок. Из-за Нарвской заставы трамваи и автобусы увозили за город парней и девушек. Слышны были песни, говор баяна, смех.

В Шереметьевском парке было полно народу. А на стадионе шло приготовление к соревнованиям.

Бусыгин принял душ, переоделся. Время приближалось к двенадцати.

Около стадиона на столбе висел репродуктор, похожий на огромную граммофонную трубу. По радио передавали музыку, песни.

И вдруг внимание людей привлекли гулкие удары метронома, донесшиеся из репродуктора. Через несколько минут толпа безмолвно слушала речь Молотова.

Немецкие фашисты напали на нашу страну от Балтийского до Черного моря, бомбят города, порты, заводы, электростанции…

Репродуктор умолк, но никто не уходил. Люди стояли, словно оцепеневшие от неожиданно свалившейся страшной вести.

Бусыгин безотчетно кинулся в раздевалку, быстро переоделся, схватил свой чемоданчик… «Куда же теперь» — подумал он. И решил: «На завод».

Он шел по заводскому двору, встречая людей, которые несли ведра с ультрамарином, разбавленным мелом и столярным клеем. Кто-то уже успел распорядиться окрасить в синий цвет стекла в цехах, белые шары уличных фонарей. На крыши цехов ставились ящики с песком и бочки с водой.

В «СБ-2» Бусыгин застал всю деминскую бригаду. Она работала, как обычно, словно это был не воскресный день, а будни. Собирали «КВ».

Демин сказал ему коротко и жестко:

— Переоденься и — за работу.

— А война?..

— Что — война? Ты какого года рождения?

— Двадцать пятого.

— А мобилизации подлежат военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно. Это нас касается, а ты погоди.

— А как же вы, Василий Иванович?

— Что я? Я — солдат, коммунист. Что прикажут, то и буду делать. Думаешь: война это там, где рвутся снаряды и идут в атаку? Здесь тоже война, — и он постучал кулаком по броне могучего «КВ». — Понял?