Когда Николай вместе с начальником цеха пришел на участок бригады Демина, ни одного человека он не увидел. Стоял огромный черный танк неизвестной Бусыгину марки, без пушки, и оттуда, из чрева этого стального чудовища, время от времени раздавались звуки, будто забавляясь, кто-то выстукивал там молоточком по железу.

— Василь Иваныч! — позвал начальник цеха. Из открытого верхнего люка стальной громады сначала показалась голова Демина, потом он высунулся по пояс.

— Слушаю, — сказал Демин.

— Вылезь на минутку, разговор есть.

Демин ловко вылез из люка на борт танка и спрыгнул на пол. Подошел.

— Ты Бусыгина из литейки помнишь?

— Помню… Все кашлял… Этот?

— Этот. А вот его сын. Николай. Пришел из ФЗУ и заявил категорически: хочу к Демину. «Почему, спрашиваю, к Демину, у него и без тебя полный комплект кадров». Отвечает: «Это человек-легенда, о нем весь завод гудит: лучшего мастера по сборке на свете не сыскать».

Демин улыбнулся, улыбка у него какая-то необыкновенно светлая, приветливая.

— Да ладно уж, — говорит он и протягивает Николаю руку — большую, сильную, с горячей ладонью.

— Так это он, Бусыгин, так говорит. Я-то понимаю: хочется парню задобрить бригадира.

— И вовсе нет! — вспыхивает Николай. — Это мне дядя Федя сказал.

— Какой дядя Федя?

— Вахтер.

Начальник цеха буквально зашелся от смеха, смеялся он заразительно, как смеются все хорошие люди. Тихо посмеивался и Демин.

— Говоришь: дядя Федя сказал? Ну, тогда все, добавить нечего. Берешь его, Василий Иванович?

— Пусть остается. Только я ведь строгий очень, поблажек не делаю, спрашиваю по всем статьям. Чтоб без обид, парень. Как?

— Согласен! — твердо ответил Бусыгин.

— И еще вот что, друг-приятель, — сказал серьезно и строго начальник цеха. — То, что здесь увидишь и узнаешь, — ни-ни. Никому. Матери родной — нельзя. Строго секретно. Военная, государственная тайна. Понятно?

— Понятно.

— Ну, Бусыгин, расти большой. Будь достойным своего отца, звания путиловца. В добрый час! Василь Иваныч, тебе вручаю парня, доверяю.

— Спасибо, — серьезно ответил Демин.

Бусыгин безмерно гордился, что он — путиловский, что в кармане у него самый настоящий заводской пропуск с «фоткой» и не куда-нибудь, а в цех «СБ-2», то есть туда, где строят танки. И все-таки в полной мере понял Николай Бусыгин, что значит кировское воспитание, путиловские университеты, когда наступила пора жесточайших испытаний.

В бригаде его тщательно учили. Молча, терпеливо, обстоятельно. Что бы ни делал Демин, он звал к себе Бусыгина: «Никола, ко мне!» Василий Иванович показывал, как подступиться к тому или иному узлу, как сноровистее выполнить работу. Все приговаривал: «А ты кумекай, Никола, кумекай, что к чему». И когда Бусыгин умело и ловко выполнял задание бригадира, он добродушно и спокойно добавлял: «Вот и докумекал».

— А можно так? — воодушевленный похвалой, спрашивал Николай, пытаясь сделать по-своему.

— Тоже правильно, — улыбался бригадир. — Только ты прикинь, друг-приятель: как будет удобнее и быстрее. Приемов работы много, а самый лучший — один. Ищи… Мы с тобой этим и занимаемся.

Целыми рабочими сменами они стояли (или лежали согнутыми в танке) рядом, перебрасываясь двумя-тремя словами по ходу дела. Бусыгин перенимал и сноровку Демина, и его повадки, и манеру говорить — коротко, сжато. На собраниях бригады, когда обсуждался план работы или подводились итоги сделанного, он был со всеми на равных. Правда, Николай помалкивал, потому что если вдруг заговорит, кое-кто смотрел на него с изумлением, словно хотел сказать: «Смотрите-ка, а наш-то…» Но Демин в такие минуты всегда перехватывал эти взгляды и тут же обращался к Бусыгину:

— Говори, Никола, не стесняйся.

Бусыгин высказывал свою точку зрения, чувствуя (с каждым днем все больше), что стал в бригаде своим, бригада как бы признала его полноправным товарищем.

Любили Демина самозабвенно.

Сколько наслушался Бусыгин легенд о своем бригадире, в которых выдумка перемешивалась с правдой.

Всего несколько месяцев прошло с тех пор, как окончилась война с белофиннами. В последних числах ноября тридцать девятого года возле селения Майнила на советско-финляндской границе с финской стороны был открыт огонь по нашим пограничникам. Началась война. Жестокая. Кровопролитная. В марте сорокового года она закончилась. И на заводе знали, что на важнейших участках фронта проходили испытания новые танки, созданные путиловцами. Знали здесь и тех, кто проводил эти испытания: Константин Ковш, Михаил Лавренко, которому присвоили звание Героя Советского Союза, Александр Куницын, Петр Игнатьев… Все они были рабочими цеха «СБ-2».

Всегда улыбчивый, веселый Саша Куницын сказал о Демине:

— Василий Иванович сам испытывал «КВ». Я видел его, когда мы разгружались на Черной речке.

Бусыгин спросил об этом Демина.

Он, смеясь, отмахнулся:

— Заливает. Не был на Черной речке. Не мое это дело: я танкостроитель, а не испытатель. Но кое-что и на мою долю пришлось. Ты вот что запомни, Никола: раз тебе поручили сборку машины, ты должен уметь с ней делать все, что она действительно умеет делать. Знать ее капризы, характер, повадки, возможности. Мы что делаем? Танки. Может, люди завтра на них воевать будут. Так? А вдруг какая-то недоделка — скрытая, невидимая, какую никакой военпред не заметит… Кто в ответе?