– О, Олив Ченселлор, как ты можешь задавать такие вопросы? – смело ответила миссис Луна. – Ведь Верена – всё для тебя, а ты всё для меня. И не сделает ли тебя несчастной попытка – удачная попытка – забрать у тебя Верену? Неужели ты думаешь, что я не буду сочувствовать тебе и так же страдать?

Я уже говорил, что Олив старалась никогда не лгать, но при этом она старалась держать правду при себе, если это позволяло не усугублять ситуацию. Поэтому она не сказала: «Боже мой, Аделина, ну и чушь! Ты сама знаешь, что ненавидишь Верену, и будешь только рада, если она исчезнет!». Она ответила лишь:

– Что ж, я понимаю, хотя это очень спорно.

Она хорошо понимала, что миссис Луна была готова помочь ей помешать Бэзилу Рэнсому добиться своей цели. И тот факт, что её помощь продиктована злобой, а не нежными чувствами по отношению к бостонцам, не делало её менее желательной перед лицом реальной опасности. У Олив были дурные предчувствия, впрочем, они у неё были всегда. Но, возможно, Аделина что-то видела, и что, ради всего святого, она имела в виду, говоря о тайных встречах Верены? Когда она спросила об этом, миссис Луна сказала лишь, что это не точная информация и, в любом случае, она не шпионит за ним, но прошлой ночью он открыто восторгался перед ней этой девушкой и тем, как она держится перед публикой. Конечно, ему не по душе её идеи, но он достаточно самоуверен, чтобы считать, что она от них откажется. Возможно, он просто пытался уязвить её – как будто ей есть до этого дело! Всё будет зависеть от самой девушки. Конечно, если есть вероятность, что Верена попадётся на его удочку, она должна посоветовать Олив быть внимательнее. Аделина просто обязана была поделиться своими впечатлениями, независимо от того, получит ли за это хоть какую-то благодарность. Она лишь хотела предостеречь, и только Олив могла принять такую информацию настолько прохладно, чем страшно разочаровала её.

Этот упрёк вовсе не уменьшил холодность мисс Ченселлор. Она прекрасно понимала, что никогда не показывала Аделине, насколько важно для неё было спасти Верену от такой опасности, и никогда не рассматривала её в качестве хранительницы своей подруги. Поэтому она была ошеломлена откровенным предложением миссис Луны сообща расстроить планы Верены. Олив призвала на помощь всё своё хладнокровие, чтобы развеять это впечатление, и хотя таким образом могла навлечь на себя гнев сестры, она лучше разочарует её, чем окажется в её власти – тем более, понимая, что Аделина хочет извлечь из этого дела какую-то выгоду для себя!

Миссис Луна была бы ещё меньше удовлетворена тем, как Олив восприняла предложенную помощь, если бы знала, сколько секретов должна была открыть ей эта скрытная молодая женщина в ответ. Вся жизнь Олив была поводом для сплетен. Она почувствовала это, когда, наконец, уединилась в своей комнате после визита сестры. У неё было время на раздумья: Верена ушла с мистером Бюрраджем, который прошлым вечером пригласил её проехаться в этот ранний час. У них были дела после обеда, главное из которых состояло в том, чтобы встретиться с группой верных людей в доме одного из местных лидеров. Олив умчит Верену туда сразу же после обеда. Она льстила себе мыслью, что сумеет организовать их время так, что когда бы ни зашёл Бэзил Рэнсом, ему не удастся застать бостонок дома. Она прекрасно помнила, что вынуждена была сказать ему их адрес в тот вечер у миссис Бюррадж. Она также собиралась попросить Верену уехать с ней в Бостон как можно скорее – а именно завтра утром. Был разговор о том, чтобы она осталась на несколько дней у миссис Бюррадж, – после того, как Олив уедет. Но Верена мгновенно отказалась от этого предложения, увидев, как сильно оно взволновало её подругу. Олив приняла эту жертву, и их визит в Нью-Йорк был в итоге урезан до четырёх дней, один из которых, когда, по её мнению, Бэзил Рэнсом должен был посетить их, мисс Ченселлор тоже собиралась отсечь. Она ещё не сказала об этом Верене. Она немного колебалась, чувствуя уколы совести из-за уступок, на которые подруга уже пошла ради неё. Верена шла на уступки с такой щедростью, что сердце замирало от восхищения даже у тех, кто просил о них. И ни разу на памяти Олив она не попросила ничего взамен, независимо от усилий, которые требовались для выполнения её обещаний. Ей очень понравилась идея провести неделю под крышей дома миссис Бюррадж. Она сказала, что её мать умрёт счастливой, если услышит, что Верена это сделала, хотя, конечно, пока ничто не предвещало, что миссис Таррант собирается умирать. Однако увидев, как холодно Олив отнеслась к этому, как она колебалась и обдумывала это предложение, она с самой милой улыбкой пообещала отказаться. Олив знала, что это означает для неё, насколько сильна в ней тяга к удовольствиям, несмотря на увлечение их общей целью, их делом жизни, которое сейчас, как она чувствовала, перешло в стадию реализации. И именно поэтому уколы совести были так чувствительны от того, что она требовала ещё одного акта отречения, зная, что их позиция сейчас вполне безопасна и Верена уже доказала свою благонадёжность.

Тем не менее, Олив называла себя слепой идиоткой из-за того что согласилась привезти Верену в Нью-Йорк, даже так ненадолго. Верена прыгала от радости, получив приглашение, которое неожиданно прислала миссис Бюррадж, – довольно странная идея для человека с такими приземлёнными интересами, но всё же выглядело это довольно убедительно. Первой реакцией Олив был, как всегда, инстинктивный страх. Но позже она отбросила его как недостойный. Она решила, хотя ничего нового в этом решении не было, что ради выполнения своей миссии они должны быть готовы столкнуться с чем угодно. Это прекрасная возможность сделать вклад в репутацию и авторитет Верены, ради которой можно отбросить смутные сомнения. Обычные страхи и опасения Олив к тому времени канули в небытие. Бэзил Рэнсом не подавал признаков своего существования уже, казалось, несколько веков, и Генри Бюррадж, без сомнений, успокоился ещё до того как они отбыли в Европу. Если его мать решила, что может использовать Верену для развлечения гостей на своей большой вечеринке, она, по крайней мере, действовала из добрых побуждений, поскольку хотела, чтобы он женился на дочери Селаха Тарранта не больше, чем в прошлом году. И потому они должны были сделать доброе дело для блуждающих во тьме, в самой глубокой тьме высшего общества. Возможно, они разозлят их, – но и это пойдёт им на пользу. К тому же, её самолюбие не могла не тешить мысль о том, чтобы появиться в кругу наиболее уважаемых жителей Нью-Йорка в качестве светской дамы, важной представительницы Бостона, вдохновителя, коллеги и помощницы одной из самых оригинальных девушек своего времени. Она менее всего ожидала встретить у миссис Бюррадж Бэзила Рэнсома. Она верила, что они без труда смогут провести четыре дня в городе, население которого составляет более миллиона человек, и обойтись без подобного столкновения. Но это всё же произошло, хотя и не предвещало никаких серьёзных последствий. И, стиснув зубы, она заставила себя встряхнуться, хоть это и далось ей тяжело. Ничего, она выкарабкается из этой ловушки судьбы, отделавшись разве что лёгким испугом. Генри Бюррадж был очень предупредителен, но она по какой-то причине больше не боялась его. Разумеется, он должен был быть очень вежлив с ними, после того, как его мать заставила их буквально сорваться с места и приехать. Она думала о нём как об их защитнике. Ведь, как она вспомнила теперь с облегчением, после поездки с Вереной в Парк и посещения Музея Искусств утром, этим же вечером они должны были ужинать с ним у Дельмонико и после отправиться в оперу. И, представив себе, что почувствует Бэзил Рэнсом, явившись на Десятую улицу и обнаружив, что они упорхнули, а также не испытывая особого рвения тут же оказаться в бостонском поезде, она достаточно спокойно дала мистеру Рэнсому их адрес.

Верена вошла в её комнату незадолго до ланча, чтобы сказать, что уже вернулась. И пока они сидели там, ожидая, когда снизу раздастся удар гонга, призывающий к трапезе, она рассказывала подруге о своих приключениях с мистером Бюрраджем – расписывая красоту парка, великолепие музея, а также удивительную осведомлённость молодого человека обо всех экспонатах, которые там содержатся, резвость его лошадей, мягкость его английской двуколки, удовольствие от быстрой езды по твёрдым, как мрамор, дорогам, развлечения, которые он обещал им этим вечером. Олив слушала её, храня напряжённое молчание. Она видела, как сильно Верена увлечена, и, конечно же, не позволила бы ей зайти так далеко, если бы не знала о том, что это просто фаза, через которую та должна пройти.

– Мистер Бюррадж пытался намекать на любовь к тебе? – спросила, наконец, мисс Ченселлор без тени улыбки.

Верена сняла свою шляпку, чтобы поправить перо, и когда она вновь надела её на голову, то поднятые руки образовали рамку вокруг лица. Она сказала:

– Да, я думаю, это было ради любви.

Олив ожидала, что она расскажет больше, расскажет, как она вела себя с ним, как поставила его на место, заставила почувствовать, что этот вопрос был решён уже очень давно. Но, так как Верена не стала распространяться на эту тему, она не настаивала, сознавая, что в таких отношениях, как между ними, требуется уважать свободу каждой стороны. Она никогда не нарушала свободу Верены и, разумеется, не собиралась начинать делать это сейчас. Ей было интересно, собирается ли Генри Бюррадж начать всё сначала, и возможно ли, что его мать, приглашая их, действовала в его интересах. Лишь одно было хорошо – слушая его весь вечер, Верена не могла говорить с Бэзилом Рэнсомом. А мистер Бюррадж, сажая их в экипаж вчера, сказал, что теперь полностью обратился в их веру. Но Олив вновь одолевало чувство беспомощности и уныние, и она задавалась вопросом, почему Верена должна слушать кого-то ещё, кроме Олив Ченселлор. Когда она увидела, какой радостной её подруга вернулась с прогулки, то вспомнила, что единственное слабое место Верены она обозначила сама, когда они только начали жить вместе. Тогда она сказала: «Я скажу, в чём твоя проблема, – ты не ненавидишь мужчин как класс!» и Верена ответила на это: «Что ж, нет, я не ненавижу мужчин, когда они приятны!». Как будто концентрированная жестокость может быть приятной! Олив ненавидела их тем больше, чем приятней они были. Немного погодя, уже покончив с воспоминаниями, она заметила, говоря о Генри Бюррадже:

– Он не имеет права! Это недостойно, после всего, что он заставил тебя чувствовать тогда в Кембридже, когда он изводил и мучил тебя.

– О, я не показала ему, что я чувствую, – весело сказала Верена. – Я учусь притворяться, – добавила она тут же. – Думаю, тебе тоже приходится это делать. Я притворяюсь, что ничего не замечаю.

В этот момент прозвучал гонг, и две молодые женщины прикрыли уши, глядя друг на друга, – Верена с улыбкой, а Олив с выражением стоического терпения. Когда они вновь смогли разговаривать, последняя внезапно спросила: