Михаил растерялся. Оказывается, распорядиться чьей-то судьбой, не труднее, чем жизнью дождевого червя. Разрубить или оставить жить.

— Решай. — Торопил горбун.

— Пусть живет. — Сказал Михаил.

— Пусть живет. — Подтвердил горбун и с интересом глянул на Михаила. — Не хочешь убивать? А может, ты сам хочешь восстановить справедливость? Самое время. Они будут болтаться на деревьях, пока их не расклюют птицы. Не хочешь? Но ты можешь заработать. В Иерусалиме не проживешь без денег. Эй, ты. — Он кивнул купцу. — Заплати ему. Раз хочешь ее смерти. И он доставит тебе удовольствие.

— Нет. — Остановил горбуна Михаил. Толпа настороженно молчала. — Я не возьму деньги.

— Когда-нибудь все равно возьмешь. Можешь не сомневаться. Начни сейчас. Зачем откладывать?

— Нет.

— Все слышали? — Объявил горбун. — Так и будет. Кто хочет отличиться? Накинуть веревку и поработать плетью.

Несколько мужчин вышли вперед.

— Этих повесить. — Приказал горбун. — Остальным — по десять ударов. Этой двадцать. Но помните, я обещал, оставить ее живой.

Разбойников уже тащили к деревьям, когда один — дикий бородач, покрытый запекшейся кровью, прохрипел Михаилу: — Прощай, брат. — Глаза его были отчаянны и пусты. Он уже видел свою смерть. — Бог нищих благословляет тебя.

За час все было кончено. Остальных отстегали плетью и отпустили. Нищенка ушла вместе со всеми, наказание не стало ей в тягость. А сириец подошел к Михаилу и плюнул ему в лицо.

Когда подошли к Иерусалиму и встали возле городских ворот, он отсчитал Михаилу за труды, но не дал в руки, а швырнул монеты в дорожную пыль.

__

 __

Сутки Михаил провел рядом с городом. Сам не мог объяснить, почему медлит сделать последний шаг. Вместо того, чтобы вместе со всеми восславить Бога, ниспославшего завершение долгого пути, чтобы со смирением пересечь заветную черту, он повернул в сторону, туда, где купцы в последний раз пересчитывают и проверяют товар, а погонщики торгуются с хозяином. Обойдя линию стен, он поднялся на гору. С ее плоской вершины, усаженной корявыми маслинами, можно было заглянуть внутрь города. Гора эта, как узнал Михаил, называлась Масличной. Здесь когда-то молился Христос, отсюда вознеслась Богородица. Паломники чтили это место, и сейчас здесь было людно. Михаил отыскал тень под полуразрушенной стеной и улегся на плащ. Трава выгорела, земля была неотличима от камня. Бездумно, с трудом приоткрыв смыкающиеся от усталости веки, Михаил стал осматриваться. Ближние городские ворота были распахнуты, стража разбрелась, укрылась от жары. Монахи, как черные муравьи, толпой втянулись в город. Выехали несколько рыцарей с белыми крестами на черных плащах — облачении недавних спасителей. Вспоминать об этом не хотелось, когда-нибудь потом. Всадники помчались на юг. Белая пыль долго висела над дорогой, Из дальних ворот выехало несколько телег, уставленных бочками, и покатили, пока не исчезли за поворотом. Люди входили и выходили из города запросто по одному, по двое, что-то делали, искали, рассчитывали, чем поживиться, как заработать, прожить день. Стояла жара, в небе ни облачка. Подступала осень, но приметы ее были не заметны.

Он проснулся. Как бывает после внезапного сна, он чувствовал себя отдохнувшим. Вечер упал неожиданно быстро, город облепили горячие сумерки, первые звезды зажглись и, будто отразив небесный свет, вспыхнули факелы над городскими воротами. Неподалеку перекликались невидимые голоса. Прозвонили к службе. Здесь на склонах горы стояло несколько монастырей, изгороди расползлись каменными змеями, деля на куски святую землю. Воздух остывал. У городских ворот слышался звон металла и ярко вспыхивало пламя. Кузница работала всю ночь, подгоняя снаряжение, износившееся за долгую дорогу. Зажглись костры, подошел еще один караван, счастливые люди праздновали конец долгой дороги и ждали утра. Был слышен сухой шорох травы, шелест листьев, встревоженных порывом ветра, и одинокий голос тянул то ли крик, то ли песню.

Михаил лежал на спине, глядя в близкие звезды, и вспоминал. Невообразимо далекий, забытый теперь дом, лица актеров, которые ушли навсегда и стали почти неразличимы, Венецию. Сколько времени прошло с тех пор. Год… больше… Утром он вошел в город.

За Дамасскими воротами христиане не селились. Место считалось плохим, жили здесь грязно среди нечистот, от смрада перехватывало горло. Дома были маленькие и убогие, без света и окошек, а больше всего обитали в ямах, отрытых вблизи развалин. Городская стража не добиралась до этих мест, грабили и убивали здесь постоянно.

Мусульмане воздерживались от вина, но желающих хватало и без них. Одни приходили в город, другие покидали его. Притоны держали армяне и греки.

— Молитва не стоит глотка вина. — Кричал бродяга. — Они являются сюда, чтобы разбогатеть, и все слова скрывают собственную жадность. Они вспоминают о нас — бедняках, когда приходит пора воевать.

— Пей и помалкивай. — Урезонивал трактирщик. — Я не позволю тебе порочить власть и хвастать собственным убожеством. Пей молча. Или уходи.

— Готов опоить меня, а потом вывести на площадь. За мой язык. Будь прокляты те, кто правит нами.

— Ты столько выпил, что не можешь держать кружку.

— Я выпросил немного денег у Миллисенты. Она знает меня. Ведь я шел с ними. — Внимание пьяницы переключилось на Михаила. — А я помню тебя. Что тебе не живется с благородными людьми?

— Ты ошибся.

— Нет, нет. Это был ты.

Михаил допил вино и вышел на улицу. Почему ему неприятна эта встреча? Он был беден. Самому это было безразлично. Но назвали Миллисенту.

— Эй. — Михаила прижали к стене. Нога в стремени подтолкнула в грудь. В солнечном свете плыло рыжеватое лицо, борода, румяные щеки. — От пьяниц нет спасения. Их может урезонить только кнут. — И компания дружно расхохоталась.

Голова кружилась. Куда теперь? Он пришел в этот город и потерял цель. Михаил огляделся и увидел впереди изображение льва и свернувшейся рядом змеи. Что-то знакомое. Он вспомнил слова Алевта. Странно, в большом городе. Без всяких усилий. Малозаметный тупик. Лев и змея.

Грек — хозяин харчевни встретил его недоверчиво. — Когда я был там. — Михаил неопределенно показал рукой. Язык не слушал его. Сказывались вино и усталость. — Мне сказали, у тебя можно остановиться.

— Что сказали тебе еще?