Гвендолен. Я!

Джойс. Мисс Карр, не вам ли я давал перепечатать главу, в которой приключения мистера Блума соответствуют гомеровскому эпизоду с быками Гелиоса?

Гвендолен. Да, и глава эта просто восхитительна!

Джойс. Тогда почему вы вернули мне вместо этого какой-то злобный пасквиль, в котором в числе прочего доказывается, что Рамсей Макдональд – лизоблюдствующий прислужник буржуазии?

Гвендолен. (Ох!)

Тцара. (Что?!)

Сесили. (Ой!)

Карр. (Ах!)

Джойс (громко). Мисс Карр, где отсутствующая глава?

Карр. Извините, вы, кажется, сказали «Блум»?

Джойс. Да, сказал.

Карр. И речь идет о бессмысленно длинном отрывке, написанном путаным стилем и имеющем какое-то отдаленное отношение к акушерскому делу?

Джойс. Речь идет об отрывке, в котором благодаря мастерству автора вся стилистическая гамма английской литературы от Чосера до Карлейля использована для описания событий, происходящих в дублинском родильном доме.

Карр (показывая на свою папку). Похоже, что мы говорим об одном и том же.

Гвендолен и Сесили обмениваются папками с криками прозрения. Карр и Тцара подходят к ним. Следует быстрый, но формальный обмен радостными объятиями, сопровождаемый восклицаниями: «Сесили! Гвендолен! Генри! Тристан!»

Музыка, типичная для того времени. Освещение меняется. Короткая танцевальная интермедия. Тцара танцует с Гвендолен, Карр – с Сесили. Джойс и Беннетт танцуют каждый сам по себе. Карр и Сесили, танцуя, удаляются. Остальные продолжают, тоже постепенно удаляясь со сцены. Когда не остается никого, на нее возвращаются, по-прежнему танцуя, старый Карр со старой Сесили.

Старой Сесили, как и старому Карру разумеется, под восемьдесят. Они с трудом делают несколько па и останавливаются.

Старая Сесили. Нет, нет и еще раз нет! Какая жалкая ложь! Я не спорю, судебное дело было, и в нем действительно фигурировали твои брюки, но ты никогда не был знаком с Владимиром Ильичом, а того, другого, я вообще не помню. Джойса я помню, тут ты прав, и он действительно был ирландцем и носил очки, но ты с ним познакомился на год позже, в восемнадцатом, когда пломбированный вагон давным-давно уже увез Ленина. Я махала ему на прощанье красным платочком и кричала «Да здравствует революция!», а он махал мне котелком. «Да, – я тебе сказала. – Да!», когда ты спросил меня, но к тому времени, когда ты играл Алджернона, Ленин уже был вождем миллионов…

Карр. Алджернон – вот как его звали.

Старая Сесили. Я же говорю тебе: это было годом позже…

Карр. Годом позже чего?

Старая Сесили. Ты никогда не встречался с Лениным.

Карр. Нет, встречался. Я видел его в кафе. Я их всех знал. Это входило в мои обязанности.

Старая Сесили. И ты никогда не был консулом.

Карр. А я этого и не говорил.

Старая Сесили. Говорил.

Карр. Может, лучше чаю выпьем?

Старая Сесили. Консула звали Перси, а фамилии не помню…

Карр (бормочет). Беннетт.

Старая Сесили. Что?

Карр (вспыльчиво). Я сказал, что его фамилия была Беннетт!

Старая Сесили. Ах да… Беннетт…

Пауза.

Кроме того…

Карр. Мы чай будем пить или нет?

Старая Сесили. И я никогда не помогала ему писать «Империализм, как высшая стадия капитализма». Он написал эту книгу годом раньше, в шестнадцатом.

Карр. Сесили! Если бы я знал тогда, какой невыносимой занудой ты станешь! (Вскипая.) Там я не был, с тем незнаком, шестнадцатый год, семнадцатый… Ну и что с того? Я там был. Они там были. Они уехали. Мы уехали. Все уехали.

Старая Сесил и. Нет, мы не уехали. Мы остались. София вышла замуж за того самого художника. Я вышла замуж за тебя. Ты в пьесе играл Алджернона. А остальные все уехали.

Свет падает в основном на Карра и постепенно гаснет.

Карр. Великие дни… Цюрих во время войны. Беженцы, шпионы, изгнанники, художники, поэты, писатели, радикалы всех сортов. Я всех их знал. Спорили допоздна… в «Одеоне», на «Террасе»… В Цюрихе во время войны я научился трем вещам. Вот, я записал их здесь. Первое – или ты революционер, или нет, а если нет, то ты вполне можешь быть кем угодно, даже художником… Второе – если ты не можешь быть художником, то вполне можешь быть революционером… А третье… Третье я забыл.