– … Мы применяли хирургическое вмешательство, чтобы понять природы данных линий, но это оказалось трудной задачей, - профессор продолжал что-то рассказывать.
– Нам было очень сложно локализовать их. Участок определенной мышцы нужно было держать в постоянном напряжении, что не всегда давало ожидаемый результат...

– Товарищ Вишневский, профессор, - вдруг Сталин повернулся к нему.
– Я думаю, что изложу общее мнение, если дам высокую оценку вашей работе, - негромкий голос заставил остальных подобраться и внимательно вслушиваться в дальнейший разговор.
– Вы подробно изложите все эти подробности на бумаге, и мы внимательно их изучим. Вы нам лучше ответьте на такой вопрос, а как это... гм... явление отражается на поведение бойцов?

В глазах врача мелькнуло понимание и в его руках словно по волшебству появились какие-то записи.

– Товарищ Сталин, мы кое-что успели до вашего приезда проверить и я все указал вот здесь, - он протянул листки небольшого размера с мелким почти бисерным почерком.
– Вы спрашиваете, адекватно ли они оценивают действительность после введение этого без сомнения удивительно препарата? Отвечу вам без всякого сомнения, бойцы совершенно вменяемы и более того демонстрируют высокую степень уравновешенности и адаптации к различным стрессовым ситуациям... Они спокойно переносят боль. Сейчас я продемонстрирую...

На глазах у замерших гостей помощник профессора взял скальпель и медленно сделал несколько надрезов на руке врача. Из достаточно глубоких ранок выступила кровь.

– Почти не чувствую, товарищ Верховный Главнокомандующий, - спокойно проговорил подопытной, наблюдая за манипуляциями врача, зашивавшего рану нитками.
– Щекотно только немного.

Сталин смотрел на него и нахмурился. Его вдруг неприятно поразила, только что пришедшая ему на ум мысль. «Они ли это? Остались ли они теми, кем были до этой чертовой процедуры... Внешне люди, а внутренне кто? Остались ли они нашими? Вдруг это уже враги».

– Давайте отойдем, Александр Александрович, в сторону, - стоявший рядом с ним охранник забеспокоился, почувствовав напряжение в голосе Верховного.
– Не будем мешать экспериментам.

Они отошли в дальний угол палаты, оказавшейся на удивление просторной.

– Товарищ Вишевский, а не могли ли эти желуди на них как-нибудь отрицательно повлиять? Как вы думаете?
– лицо врача сначала застыло в недоумении.
– Поставим вопрос иначе... Остались ли они преданы Партии и Правительству Советского Союза, товарищ Вишневский?

– Я..., я не совсем понимаю, товарищ Сталин, - профессор не сразу сообразил про что его спрашивают.
– Вы имеете ввиду, повлияло ли это на их лояльность... Товарищ Сталин, их поведенческие реакции никак не изменились. За ними ведется тщательное наблюдение и любые изменения фиксируются... Ничего из ряда вон выходящего мы не наблюдали. Они демонстрировали совершенно обычное поведение. Разговаривали, шутили... Вон заигрывали с медсестрой... Конечно, здесь нужно заключение квалифицированного психиатра, но я уверен, что эти новообразования не коснулись мозга и, в первую очередь, отразились на внешнем состоянии пациентов...

Вдруг рядом с ними раздалось негромкое, но настойчивое покашливание. Кто-то определенно привлекал их внимание, что было уже само по себе необычно.

– Это вы?
– чуть не воскликнул Вишневский, едва бросил взгляд в сторону нового собеседника.
– Вы... Что вам здесь надо, Костромской?

Сталин, удивленный столь яростной реакцией всегда невозмутимого врача, повернулся направо и увидел невысокого мужчину в белом халате с огромной копной непослушных волос на голове.

– Я дико извиняюсь, - чуть картавя, проговорил тот, увидев, что на него обратили внимание.
– Как честный советский гражданин, я не мог не вмешаться в ваш разговор, услышав, как вы говорите не совсем правду дорогому Иосифу Виссарионовичу...

Профессор просто остолбенел. На его лице застыли дико выпученные глаза, искривленный в немом крике рот... Это была статуя несправедливо оскорбленного Зевса, который только что подарил людям жизнь...

– Я... лгу? Да ты... деревенский неуч..., идеалистический выкормыш..., - Вишневский с трудом подбирал слова, пытаясь как-то выразить обуревавшие его чувства.
– Бездарь! Как у тебя только язык поворачивается такое говорить, - он уже практически забыл о своем прежнем собеседнике.

– Не надо говорить так много плохим и неправильных слов, уважаемый профессор, - мягким успокаивающим голосом говорил Костромской.
– Я должен представиться... Я Костромской Аристофан Митрофанович, бывший учитель уездной земской гимназии и тоже имею что сказать по этому вопросу.

– Товарищ Сталин, - негромко проговорил ему в ухо, быстро среагировавший нарком.
– Он тоже привлекался наркоматом для изучения старого образца. С нами сотрудничает довольно давно... И он знахарь..., - слово «знахарь» нарком почему-то произнес с ярко выраженным акцентом, от чего оно приобрело какой-то негативный оттенок.
– К нему ходят и многие из наших, товарищ Сталин..., - последней фразой нарком дал понять, что фигура этого человека с внешностью чистокровного одесского еврея не так однозначна, как кажется на первый взгляд.