И так счастлив я тогда: хожу по квартире — не могу остановиться, снова поиграю так впечатлившую меня новую темку собственного сочинения, снова хожу, а рожа у меня уже вся красная почему-то, уши горят. Ужас — что делается!

А тут приходят музыканты из Другого Оркестра. Я им играю, а они говорят: «Ничего. Нормально. Клёво. Классно. Сделаем». или «Говно!» или «что это за «ёб-твою-мать» такая?!»

«Хуёво», — думаю: «Ну ничего!» Опять бегаю, хожу, опять рожа красная, снова пытаюсь что-нибудь сделать себе, и тут вдруг снова ебаться хочется. Пиздец!.. Как жить?

<…> Незаметно наступила полночь. Я иду по болоту и собираю клюкву, как Пришвин.

Или вот джунгли. Моя бывшая жена (тогда, в 93-м году, у меня была ещё всего одна бывшая жена, то бишь Мила) абсолютно голая катается на лианах и плачет, потому что хочет домой, к новому мужу, не понимая, что это как раз он-то её и раскачивает, чтобы она наконец улетела куда-нибудь на хуй, на Солнце. Гремучей змеёй он хлещёт её по спине, чтобы женщина энергичней качалась. Моей бывшей жене на лицо упала паутинка и серая веточка…

Напоследок, недавний мой сон. Мы с мамой на подводной лодке поплыли в Голландию.

Лодка всё время, много дней, плыла по поверхности моря, не погружаясь на глубину.

Было солнечно, и поэтому на палубе установили шезлонги и брезентовые тенты для отдыха пассажиров.

Мужчины и женщины возлежали в купальных костюмах, пили кока-колу или занимались прочей курортной фигней.

В процессе чтения газеты (что, надо сказать, мне несвойственно) я задремал. А когда проснулся, увидел, что небо как-то всё посерело, вода взволновалась, а вокруг нет ни одного пассажира кроме меня. Шезлонги и тенты так же отсутствовали…

Почти сразу я к своему ужасу понял, что лодка… идёт на погружение. Я ринулся было к люку, но тот уже был благополучно задраен.

Со всех сторон меня окружал океан, и ноги были уже по щиколотку в солёной воде.

В последние мгновения я успеваю заметить, что щель между крышкой как бы задраенного люка и палубой достаточно широка, чтобы в неё постоянным потоком хлестала вода… Никто не спасётся!..»

Мелькают лица. Мельница моя, заебись!

Мила всегда сомневалась в моих талантах (потому что не сомневалась в своих), но окончательно на меня махнула рукой после того, как отыскала на нашем семейном письменном столе мою, в самом деле довольно уёбищную, поэму «Мельница Нямунас». Поэма действительно была так себе, обычная заумь, хотя строчки иногда попадались прикольные:

…Так властелина влала неприкаянно,

(не при Каине сказано будет)

сила влалойлой пиды…

А рассказываю я это всё к тому, что образ Мельницы у меня неслучаен. (Да уж, Воденников, блядь.)

Так вот, мельницы, стало быть… Что, о Дон-Кихоте надо говорить, да?

Ну да. Ну, так вот. Когда «Псевдо» посадили в тюрьму за изнасилование моей первой жены Милки Божийдаровой, он написал в этом, стало быть, каземате своего «Дон-Кихота». Начинался этот роман так: «Жил да был Дон-Кихот», а кончался словами: «…и завертелась мельница Нямунас…»

Мила моя, подлая, милая моя, подлая, родная, жестокая моя, подлая, милая. (16-е апреля 1995-го года. Бенефис Воденникова по случаю четырёхлетнего юбилея Белякова и Кузьмина.)

Помните двух трогательных персонажей? Ивлен и Леныв. Две славные андрогинные мышки.

Жили, счастливо поживали, да вдруг ни с того, ни с сего привиделась одному из них Истина! Великая такая и сладенькая с немножко гнилостным привкусом, как у пизды. (Господи, что же это я говорю?! Какая девка теперь передо мной ноги свои раскинет?!)

И ушел андрогин соответственный навстречу истине этой ёбаной. А другой, трогательный, остался и трогательно горевал. Леныв. Леныв. Леныф. Len if. Ленаесли. Лена, а что если?.. Что если ты останешься дома одна? Уедет мама твоя неумная, право, на дачу какую-нибудь, а ты останешься дома одна. В пустой квартирке на «Юго-западной» останешься ты, Ленаесли одна, и что? Почему? Почему бы не позвать тебе на ночь меня? Почему себе не позволить? Ведь ты же знаешь, что будет тебе, Ленаесли моя, хорошо. Выебу я тебя, моя маленькая, и уснем мы, як голубки, в славной твоей постельке. И голосок ты свой, Ленаесли, подашь. Подашь, подашь, чем себя-то и выдашь. Как не подать! Приятно будет тебе. Уж я постараюсь! Лена моя, Ленаесли, святая моя Патрикевна, святая моя, позови меня на ночь к себе! Хочу я тебя! Я очень хочу тебя, Лена!.. Честное слово, я очень хочу тебя (Зайцеву Елену Витальевну, 1967-го года рождения)!..

Старушенка Православа рассказала мне сказочку. Колыбельную песенку спела мне старушенка Православа. По разгорячённому лбу моёму Православа-старушенка шершавой рукой провела. А после встала, и тихонечко вышла вон. К этому времени я уже спал.

Снилась мне дивная бабочка и синий такой мотоцикл. Небо синее, шарик воздушный, дети и их игрушечные города ласково снились мне. Праздник непослушания снился и, естественно, бабы.

Милые женщины! Все б вам 8-е марта и добрая ебля! Э-эх, мама моя дорогая! Лирическое отступление приснилось мне в эту ночь. Летали по небу детские, ещё воздушные, шарики, бабушки и мягкие мотыльки. Пёстрые канарейки взмывали в воздух вместе с клетками, словно ракеты. «Циолковский, дай им топливо!..» — плакал Проворов и тоже летел куда-то, а жена его комкала из газеты бумажного голубка.