Бедная маленькая Катя ничего не понимает. То есть как, она очень умненькая, талантливая девочка, ну что ты будешь делать.

Должен признаться вам в следующем. Слова «…и ещё апостол Иуда сказал», с которых как будто бы началась жизнь «Псевдо», на самом деле не первые. Исторически сложилось все по-другому, дурацкая воля моя переиначила всё. (Что хорошо в карандашах, так это то, что ими можно писать держа тетрадь вертикально, что, в свою очередь, очень удобно, когда пишешь, стоя в вагоне метро.)

Кортасар, кортасар, кортасар, кортасар…

Ой, а знаете как смешно, когда вовина девочка Анечка Изотова, с которой мы некогда вместе учились, пока я не бросил институт, произносит слово «подонок»? Просто обхохочешься!

Чем чёрт не шутит, тем и бог не шутит, как правило.

Однако вернёмся к нашей теме. Слова «И ещё апостол Иуда сказал» исконно не являются началом романа.

На самом деле, этим словам предшествовало несколько страниц, на которых рассказывалось о жизни Елены, Ивана-царевича (знаменитого русского живописца) и моём отношении к этому святому семейству. Но, не печальтесь, дорогие читатели! Со временем я вставлю эти странички. Вставлю тогда, когда сочту нужным, о чём сообщу заблаговременно. Иначе говоря, предуведомлю.

Я решил не ставить их вначале, потому что в какой-то момент мне показалось, что это говно. А говно в начале недопустимо. В середине же сколько душе угодно! А сколько душе угодно говна? А?

Кстати, о говне. Как вы знаете, в 1992 году (кажется весной) я сочинил памфлет «О говне». О моём выступлении с этим текстом в студенческом театре МГУ вы можете прочитать в одной из газет «Гуманитарный фонд», а также в одном из номеров журнала «Столица» за соответственный год.

Но более интересно другое: слово «говно» я изобрел самостоятельно в возрасте четырёх лет в городе Воскресенске, где обозвал этим словом своего двоюродного брата Алешу, впоследствии утонувшего 29-го мая 1979-го года в свои неполные тринадцать лет. Естественно, я не имел в виду ничего дурного, но был наказан.

Невыносимо холодно в московских электричках, отчего у меня сейчас ужасный почерк.

В данный момент, находясь между станциями «Тульская» и «Серпуховская» в сторону центра, в тёплом вагоне метро, я до сих пор не могу согреться. Пишу я теперь красной вовиной ручкой. Когда я положил её в карман куртки, он посмотрел на меня чуть не плача и спросил с какой-то детской горечью и изумлением: «Ты её пИздишь?» Да. ПИзжу. ПИзжу и пизжУ, и пиздеть буду, а пИздить — не в моих свойствах. Сейчас не считается.

Леночки мои любимые, Милочка, Ирочка, что мне делать? Простите меня! Одно и то же, одно и то же, одно и то же одно… Похоже, песенка прижилась.

Ты, Ирочка, прости меня в особенности. Сейчас поясню за что. Несколько страниц назад я обругал Серёжу-шефа. Теперь я вижу, что был неправ, точнее непростительно вспыльчив. Простите меня все! Серёжа хороший, и я его очень люблю. Станция «Чеховская». Приехал…

Всё это до смешного похоже на любимое в детстве кино. «Белое солнце пустыни». Фёдор Скворцов. Теодор. Теодоров Роман. Теодоров роман «Псевдо». (Последние строки дописаны уже на платформе. Я стою, опершись о колонну коленом, на которое поставлен рюкзак.)

Продолжение следует в моей постели. В постели пишу. И опять всё так же холодно, мёрзко, морозно.

Два часа гуляли мы с дуловскою собакой Тёпой, пиздели, будучи пьяными в связи с днём рождения его мамы. (Хочу, чтобы какой-нибудь юноша, вроде бывшего меня, читал эту книжку в метро, на работе, в прочих местах, и не мог оторваться. Хочу. Хочу…)

Бедная дуловская Анечка. Бедная девочка. Несчастная, славная, добрая, умная женщинка. Наверное, я мог бы тебя любить.

Новое, смешное развлечение нашел я себе: считать сколько глотков я делаю, когда пью кипячёную воду из чашки. В последний раз сделал четыре — в предпоследний два, что ни в коей мере не означает, что в первый раз объём воды был ровно в два раза меньше, чем в последний. Нет. Просто здесь вступают в силу какие-то неведомые мне парадоксы.

Когда мы с Добриднём уходили с дня рождения Миши Дренделя несколько раньше всех остальных гостей, чтобы успеть в «Пилот» на какой-то концерт индустриальной музыки, и, естественно, были сильно пьяны, она мне сказала: «Если тебе это действительно нужно, можешь меня поцеловать». Дурочка. Я так не хочу. А чего я хочу? Я хочу отдать всё, что у меня есть той единственной, которая подаст мне знак, что это в самом деле Она.

Аня Абазиева этот знак мне, казалось бы, подала (я даже хотел в этот день умереть, почувствовав, что всё уже совершилось), но, к несчастью, выяснилось, что она полная дура.

Это что-то типа Антихриста, когда всё вроде бы сходится, а в итоге получается какая-то хуйня. Ничего не поделаешь.

Что?! Что теперь?! Снова? Бог его знает… Ничего. Утром будет получше.

Знаешь, «Псевдо», когда я задумал тебя, я представлял всё иначе. Видимо, так и мама моя. Ещё по-своему жалко папу, но об этом когда-нибудь в следующий раз. Жизнь «Псевдо» только начинается.

Если сопоставить объём исписанных страниц с объёмом неисписанных, то ему сейчас лет пять-шесть.

Впрочем, я не знаю, сколько лет ему будет, когда он умрёт, но точно знаю, что это случится на последней странице этой тетрадочки, в которую я методично вписываю мгновения его существования. Точнее, на три страницы меньше, ибо я вырвал их в эту субботу на контрольной, о чём писал выше. Как странно, я знаю, когда он умрёт, но не знаю, сколько ему будет лет и в какой точке отпущенного ему жизненного пути он будет находиться к моменту смерти. Но, позвольте, скажете вы, как же так? Ведь ясно, что ему не отпущено больше, чем эта тетрадка!