Шрифт:
— Что это?
— Художественная фотография, — ответила Аксинья. — Мы с Алексисом, которого, как ты утверждаешь, на самом деле нет. Он, кстати, стихи пишет. Красивые и весьма странные для кавалергарда. «Белый день уходит прочь, omnes una манит ночь…» Это из од Горация. Там было «omnes una manet nox», всех ждёт одна ночь… А он услышал как «манит»…
— Но почему же ночь, — сказал Т., — возможно, всё не так мрачно…
Аксинья на фотографии была одета сестрой милосердия — это ей шло; правда, на её лице присутствовал избыток косметики, придававший ей что-то южное. Она глядела вдаль с романтической мечтательностью — или так казалось из-за сильно подведённых глаз. Олсуфьев был в белом пиджаке и папахе — судя по штампу над линией нарисованных гор, снимали в петербургском постановочном ателье.
— Он здесь похож на карточного шулера, — сказал Т.
Аксинья сладко улыбнулась.
— Что с тобой, Левушка? Ты ревнуешь?
— Да нет, — буркнул Т., отводя глаза. — Вот ещё. Скажи, а Алексис никогда не говорил с тобой про Соловьёва?
Аксинья задумалась.
— Упоминал один раз. Говорил, что тот в Петропавловской крепости.
— В чём его обвиняют?
— Государственная измена, — ответила Аксинья. — Довольно странная история. Алексис сказал, Соловьёва держат в крепости для его же блага. Но в свете ходит упорный слух, что он уже умер. А некоторые говорят, он был разбойник и убийца почище тебя, Лёва…
Т. ещё раз поглядел на фотографию, виновато вздохнул, отдал её Аксинье и поднялся с кровати.
— Одевайся, — сказал он. — Я подожду тебя в гостиной. Хочу тебе кое-что показать.
— Что именно?
— Будет свежий литературный материал.
Через несколько минут, хмуро-недоверчивая, но с блокнотиком в руках, Аксинья появилась в гостиной и подошла к открытой балконной двери, у которой стоял Т.
— Собственно, я хотел попрощаться, — сказал Т. — Скоро вернётся Алексис, и ты услышишь много интересного.
— На что ты намекаешь?
Т. вышел на балкон и повернулся к Фонтанке спиной.
— Не хочу портить тебе удовольствие, — ответил он. — Но твоя жизнь теперь изменится. С моей точки зрения — к лучшему.
— Прекрати говорить загадками.
— Больше никаких загадок, — сказал Т. и взялся за верёвку. — Запомни меня таким, как видишь сейчас. Поскольку я уже имею представление о твоём стиле, могу даже надиктовать твоей стенографистке… «Помню его мускулистую фигуру, взбирающуюся по верёвке на крышу. Несколько сильных и ловких движений, и нога в чёрном кожаном сапоге перемахнула за скат. Затем там же оказалось и всё его большое, наизусть знакомое мне тело, а потом… Потом в моём окне остались только небо и солнце…»
Аксинья застрочила в блокноте, сумрачно и подозрительно поглядывая на Т., который уже карабкался по верёвке вверх.
Поднявшись до самой крыши, Т. посмотрел вниз и увидел вдали Олсуфьева — тот появился на набережной во главе странной процессии, где были студенты радикального вида, священник и пара хорошо одетых господ, похожих на представителей судейского сословия. Олсуфьев что-то горячо им объяснял, на ходу размахивая руками.
Последний раз глянув на замершую на балконе Аксинью, Т. закинул ногу в кожаном сапоге за жестяной скат, подтянулся и исчез за краем крыши.
XXIII
На следующий день Т. вышел из «Hotel d'Europe» в половину шестого. До сбора соловьёвского общества оставалось всего полчаса, но Милосердный переулок, как выяснилось, был в двух шагах от Невского.
Похоже, известие о гибели Победоносцева дошло до прессы только теперь. Всё время, пока Т. шагал вниз по проспекту, ему казалось, что мальчишки-газетчики, выкрикивающие вечерние заголовки, целят своими звонкими голосами ему прямо в мозг, стараясь сделать так, чтобы он обернулся.
— АДСКАЯ КАТАСТРОФА В КВАРТИРЕ ПОБЕДОНОСЦЕВА!!
— ОБЕР-ПРОКУРОР ПОГИБ С ТРЕМЯ КОНФИДАНТАМИ!!
— В КВАРТИРЕ ПОБЕДОНОСЦЕВА НАЙДЕНЫ КРИСТАЛЛЫ КВАРЦА!!
— ПОПЫТКА ВЫЗВАТЬ ДУХ ДОСТОЕВСКОГО ОКОНЧИЛАСЬ КРОВАВОЙ РАСПРАВОЙ!!
«Откуда они узнали про Достоевского? — думал Т. — Скорей всего, совпадение. Обратили внимание на портрет, узнали, что Победоносцев баловался спиритизмом… Да чего они так орут… Нервы никуда…»
Однако он свернул с Невского, так и не купив газету.
Нужный дом оказался двухэтажным особняком, перед которым, словно солдаты почётного караула, стояли несколько старых тополей. Хорошенькая девчушка в белом платье прыгала по клеткам, нарисованным разноцветными мелками на тротуаре у входной двери. Она смерила Т. строгим взглядом, но не сказала ничего.
Войдя в прохладный подъезд, Т. сверился с часами. Было без десяти шесть — он пришёл слишком рано.
Стоять в подъезде не хотелось, к тому же сверху доносились весёлые голоса, и он решил подняться на второй этаж.
На лестничной площадке перед единственной квартирной дверью курили двое. Один из них был усатым молодым человеком неброского, но стильно-нигилистического вида, а второй…
Второй был тем самым ламой-спиритом, который принёс Т. портрет Достоевского и пилюли в серебряном черепе. В этот раз он был одет не в красную рясу, а в пиджак и косоворотку, придававшие ему сходство с культурным рабочим азиатской расы — хотя глубокая царапина через всё лицо делала эту культурность сомнительной.