— Ах, не подумали, ваше сиятельство?

— Нет, — ответил Т. — Мне отчего-то казалось, что у тебя… Ну, как бы это сказать, своя жизнь, в которую мне не следует вторгаться слишком глубоко.

Аксинья зло засмеялась.

— Вот потому я и ушла от тебя к Алексису.

— Я не спрашиваю, почему ты сблизилась с Олсуфьевым. Это твоё личное дело. Но что ты говорила ему обо мне?

— Да ничего, собственно говоря, — пожала Аксинья плечами. — Его интересовала Оптина Пустынь, в которую ты порывался уехать на телеге. Я объяснила, что ты меня про неё спрашивал, а я наврала со страху, что это за лесом.

— Понятно. А что за подлый приём — переодеться крестьянской девчонкой и подкараулить пьяного человека?

— Тебя, Лёва, не поймёшь. Теперь уже и опрощение грех? И потом, среди мужчин высшего света считается хорошим тоном охотиться на невинных беззащитных девушек, совершенно не считаясь с тем, какова будет их судьба после соблазнения… Фаты вроде тебя даже придумали такую фразу — «в любви и на войне всё позволено…» Отчего же, Левушка, когда на ваше кобелирование вам отвечают чем-то симметричным, это сразу становится подлым приёмом?

На лице Т. выступили красные пятна.

— Положим, тут ты права. Но что это за книги, про которые все говорят? Особенно вот эта, я запомнил: «Моя жизнь с графом Т.: взлёты, падения и катастрофа».

— Лёва, людям надо зарабатывать на жизнь, — сказала Аксинья. — Не у всех есть усадьба на холме и белая лошадь с декоративным плугом.

Т. почувствовал, что краснеет ещё сильнее.

— Но где ты набрала материала на целых две книги? Какие взлёты и падения? Мы и вместе-то провели всего полчаса.

— Да, — ответила Аксинья, — это так. Но ведь всё зависит от яркости индивидуального впечатления. Пророк Магомет был взят на небо только на миг, а люди помнят об этом до сих пор.

Т. недоверчиво покачал головой.

— А фамилию мою почему взяла? Кто тебе позволил?

— Это не фамилия, а литературный псевдоним. Его каждый вправе выбирать сам. Но если бы ты был порядочным человеком, Лёва, то это была бы моя фамилия.

Т. почувствовал, что у него краснеет даже шея.

— И ты сама пишешь? Как такое возможно — я только до Петербурга доехал, а ты уже две книжонки тиснула? Ты бы и одной написать не успела.

— А я диктую, — сказала Аксинья. — Со мной работают две стенографистки. Потом машинистки перепечатывают, а я уже новой главой занимаюсь. Так можно книгу за неделю, и ничуть не устаёшь.

Она лучезарно улыбнулась.

Т. опустил глаза, увидел всклокоченные завитки своей бороды, нервно подрагивающую на колене исцарапанную ладонь — и вдруг почувствовал невыносимое отвращение к себе. Видимо, что-то отразилось на его лице — Аксинья испуганно выдохнула:

— Лёва, не злись!

— Да как не злиться, — сказал Т., — когда… Зачем ты газетам рассказала, будто я тебя топором хотел убить?

Аксинья широко раскрыла глаза.

— Затем, что это правда. Ты разве не помнишь? Как я от тебя в лес убегала?

— Помню, — ответил Т. хмуро. — Только не «убегала», а «убежала». Слово «убегала» подразумевает, что действие было многократным.

— Не обязательно, — возразила Аксинья. — Может быть, я имела в виду процесс в его растянутости. Как я встала с телеги, поправила косынку, с ужасом поглядела на твои шарящие в сене руки, затем в твои налитые наркотическим бешенством глаза…

— Каким наркотическим бешенством?

— А ты разве не помнишь? Ты же с лошадью говорил. Я до сих пор вижу её горящий чёрный взгляд, уставленный куда-то поверх твоей головы, словно ей передалось твоё яростное безумие.

— Понятно теперь, что ты в своих книжонках пишешь, — пробормотал Т. — Ну говорил с лошадью, да. Так это любой гусар каждый день делает, и не только это. А тебя убивать я не хотел, тут ты врёшь. Я палец хотел отрубить. И не тебе, а себе.

— Ты говорил, я помню, — сказала Аксинья спокойно. — У меня в последней книге про это целых две главы.

— Две? Да про что тут две главы можно выдумать?

— Я пыталась проникнуть в твой внутренний мир. Хотела раскрыть читателю возможный смысл твоих действий.

— И что же ты раскрыла?

— Тебе правда интересно?

— Конечно.

Аксинья устроилась на кушетке удобнее и, с хорошей дикцией человека, привыкшего часто и помногу говорить на людях, начала:

— Я предположила, Лёва, что тебя нравственно изувечило извержение из церкви. Ты стал принимать наркозы, увлёкся восточными культами и в конце концов вошёл в молитвенное общение с бесами. В наркотическом бреду эти бесы стали являться тебе в видениях, уверяя тебя, что они на самом деле являются светлыми духовными сущностями и даже подлинными создателями этого мира…