Возможно, моё сумбурное письмо наведёт вас на какие-то мысли. Теперь вы, во всяком случае, знаете, как с ними поступить… smile…

Ваша Т. С.

P.S. Анечка передаёт привет «страшному дяде с бородой»

— Я не могу похвастаться, что мы до конца понимаем этот шифр, — сказал Кудасов, — но суть очевидна. Речь идёт о злоумышлении на высочайших особ. Когда и где вы собирались нанести удар по императору?

Т. пожал плечами.

— Одновременно с роспуском думы. Это, кажется, видно из письма. Вы ведь уже побеседовали с его отправительницей?

— Она скрылась из Петербурга.

— Надо же, какая досада…

Кудасов усмехнулся.

— Выпытывать у вас что-то бесполезно, это ясно, — сказал он. — Но когда речь идёт о безопасности первых лиц империи, мы придерживаемся иной тактики — не выясняем все детали и подробности, а наносим удар сами. По всем, до кого можем дотянуться. Вы не причините вреда ни императору, ни думе.

— Вы собираетесь поступить со мной как с Соловьёвым?

— Нет другого выхода, — развёл руками Кудасов. — Оставлять вас в живых смертельно опасно. Вы, безусловно, заслуживаете казни по суду. Но высшая власть не хочет огласки, потому что это ещё сильнее оттолкнёт правящий слой от народа. Для публики вы просто пропадёте, граф. Только в этот раз уже не вынырнете в каком-нибудь Коврове в мундире задушенного жандарма.

Т. открыл было рот, но Кудасов сделал лёгкое движение рукой, как бы призывая его не тратить время на пустые оправдания. Тогда Т. закинул ногу за ногу, задрал бороду и надменно уставился в угол камеры.

— Как именно вы собираетесь меня убить? — спросил он.

— Вас расстреляют во дворе.

— Когда?

— Незамедлительно.

— А я отчего-то ждал, что мне отрубят голову, как Соловьёву… Я смотрю, Ариэль Эдмундович постепенно склоняется к минимализму.

— Простите? — напряжённо спросил Кудасов.

— Ничего, — вздохнул Т. — Вы вряд ли поймёте, так что не будем останавливаться.

— Скажите, — заговорил поручик, — у вас есть какое-нибудь желание, которое мы могли бы выполнить? Последняя воля? Хотите распорядиться имуществом? Или сделать традиционную памятную надпись? Наши специалисты перенесут её на стену камеры вашим же почерком. Если, конечно, не возникнет проблем с цензурой.

— Вот это дельная мысль, — ответил Т. — Уважаю заботу государства о культуре. Велите дать мне бумагу и чернила. И новую свечу, здесь темновато.

Кудасов кивнул, и поручик направился к двери.

— И ещё, — сказал Т. ему вслед, — принесите, пожалуйста, стакан воды. Я хочу пить.

Пока молодой жандарм отсутствовал, Кудасов не вымолвил ни слова — сначала он изучал надписи на стенах, а потом принялся внимательно осматривать пол у себя под ногами. Т. только теперь заметил, что на нём шпоры.

«Зачем жандарму шпоры? — подумал он. — „Сестру задев случайно шпорой…“ Интересно, есть у него сестра? Или хотя бы лошадь? Впрочем, какое мне дело…»

Через пять минут поручик вернулся с медным подносом в руках. На подносе была стопка гербовой бумаги и канцелярская чернильница с пером. Следом в камеру вошёл солдат со стаканом воды в одной руке и горящей свечей в другой. Поручик поставил поднос перед Т.; вслед за этим солдат опустил на стол свечу и стакан в идеально симметричных позициях справа и слева от подноса.

— А теперь оставьте меня на время, — попросил Т.

— Невозможно, — сказал поручик, — пишите в нашем присутствии.

— Хотя бы на четверть часа…

Кудасов отрицательно помотал головой.

— Чего, интересно, вы боитесь? — спросил Т. — Что я убью себя этим подносом? Так вам же меньше возни, и совесть будет чиста… Только я не доставлю вам такого облегчения, даже не рассчитывайте. Право, господа, оставьте меня. Я должен собраться с мыслями, а в вашем присутствии это невозможно…

Кудасов с поручиком переглянулись. Поручик пожал плечами.

— Хорошо, у вас четверть часа, — сказал Кудасов и перешёл на несколько виноватый тон, — и вот ещё что. Имеется просьба от вашей знакомой Аксиньи Толстой-Олсуфьевой, переданная через наше высшее начальство. У неё, похоже, самые серьёзные связи… В общем, она выпускает новую книгу — «Немного солнца в холодной вдове». И просила у вас короткий отзыв на последнюю страницу, всего строку или две.

— Пусть напишет сама от моего имени, — сказал Т. — Скажите, я разрешаю.