— Ты ведь плохая девочка, да?

— Да.

— Что «да»?

— Я плохая девочка, — прошептала я.

— Ты плохая девочка, которая любит трахаться. Да? Скажи!

— Я плохая девочка, которая любит трахаться, — послушно повторила я.

— Да? А я думаю, что ты сука, которая любит долбиться в жопу.

Увальни заржали.

— Что молчишь? Молчание — знак согласия. Повтори, что я сказал.

Сгорая от стыда, я убитым голосом выдавила:

— Я сука, которая любит долбиться в жопу.

— Честно? Ты меня не обманываешь?

— Нет.

Он допрашивал меня таким способом еще минут пять, заставляя наговаривать на себя ужасные вещи. К концу экзекуции я уже считала, что сама этого хотела, во всем только моя вина. Потому что я грязная шлюха, не заслуживающая любви и доброго отношения. Я действительно начала так думать! Я даже так чувствовала. Как мало времени требуется, чтобы растоптать человеческую личность!

Под конец коротышка спросил меня:

— Тебе, наверное, одного раза было мало? Еще хочешь?

— Да. — Я была готова сказать что угодно, лишь бы он убрался.

— А ты хочешь, чтобы мы то же самое сделали с твоей мамой?

Я похолодела и ничего не ответила.

— Не слышу.

— Нет, — одними губами ответила я.

Коротышка схватил меня за ухо и ткнул лицом в ковер.

— Отвечай! Плохо будет.

— Да! — сквозь рыдания ответила я. Внутри меня будто все умерло. Ниже падать было некуда.

Наконец, они ушли. Дверь квартиры оставили чуть ли не нараспашку. А я почти час простояла в той же позе, в какой они меня оставили! Анус жгло огнем, ужасная пульсирующая боль. На ковер капала кровь, во всей комнате стояла отвратительная вонь. Все еще играла музыка. Пел Стас Михайлов. «Все для ТЕБЯ, рассветы и туманы, для ТЕБЯ, моря и океаны…».

Наконец, я осмелилась встать. Все тело затекло, в промежность будто били молотом. Мне казалось, сломаны тазовые кости. Я огляделась, будто в бреду. Увидела на столике вазу с цветами и бутылку шампанского.

Я боялась выходить из квартиры. Но вдруг в голове будто вспыхнула лампочка: коротышка может вернуться! Меня охватила паника. Страх переборол страх, и я пулей выскочила оттуда, забыв сумочку.

Домой ноги не несли. Мама с порога по глазам увидела, что со мной что-то не так. Я пробормотала: «Живот болит», и поскорее прошмыгнула в свою комнату.

Всю неделю я не могла сходить в туалет. Даже просто присесть не было мочи. Я плакала от боли. Но на людях держалась. Даже шутила. Близкие не должны были ни о чем догадаться. А в глубине души я превратилась в бесконечно несчастного человека. В пятнадцать лет для меня все было кончено. Никогда уже я не стану прежней. Никогда не буду искренне и беззаботно смеяться. Даже пища потеряла вкус.

Среди людей я была теперь абсолютно одинокой, и чувствовала каждую секунду, что мне ни с кем и никогда нельзя больше тесно сходиться, нельзя никому доверять. Я боялась, что мне сделают больно, а доброта людей вызывала во мне ужас.

Никто из них не знал, что со мной случилось, какая я на самом деле. Эта мысль мучила меня все время.

Мне хватило духу вызвать подружек на серьезный разговор. Они извинялись, каялись. «Насть, мы и не думали…». А сами смеялись за моей спиной. На деньги коротышки накупили шмоток, приоделись. Потом перед всеми хвастались обновкой. Я боялась, что они кому-нибудь расскажут.

Мне пришлось перейти в другую школу.

Вы думаете, на этом все кончилось? Нет! Это произошло СНОВА. На этот раз поймали на улице и затащили в машину. Снова привезли на ту квартиру. На этот раз я отбивалась, и меня оглушили ударом железной трубы по затылку. Коротышка изнасиловал меня во второй раз, но допроса больше не устраивал.

Я написала заявление в прокуратуру. Через два дня мне на мобильный позвонил коротышка и обещал закатать в асфальт. Я все-таки сходила к прокурору еще раз. Он поставил на стол диктофон и прокрутил запись, где я сама говорю, что «люблю…»… в общем, вы поняли, и что «хочу еще раз». Они все записали! У меня не было никаких шансов.