С ужасом Коля наблюдал, как появляются над навесами, где хранились мертвые тунгусы, сначала головы, потом плечи, а затем и полностью тела, точнее, скелеты, обряженные в истлевшие обрывки одежды. Перегнувшись через край помоста, они хватались за столбы и начинали медленно скользить вниз.

Коля понял, что лучше и дальше притворяться мёртвым, потому как мозг его грозил просто-напросто выпрыгнуть из черепа от того, что пришлось увидеть. Он повалился на спину, притворяясь трупом, но в тот же самый момент над ним возникло бледное лицо Капитоныча с вышибленным пулей правым глазом. За плечом Капитоныча маячила бледная рожа Артёмки.

— Мужики, вы чего… — начал что-то объяснять Коля, но его голос сменился хриплым бульканьем. Это старый друг Коли Капитоныч одним ударом вырвал тому горло и припал губами к отверстой ране. Некоторое время над трупом Коли раздавалось только чавканье и пыхтенье копошащихся тел, а затем вся толпа мертвецов, оживлённая магией мёртвого Угулая, двинулась к лагерю Граевского. Там их ждали пища и кровь.

Леший к своей обязанности часового относился философски. Всё правильно, боец из него никакой. Когда весь отряд звездил красных так, что только брызги летели, Лёха за лошадями присматривал. Слышал выстрелы, пулемётные очереди, но в бой не лез, раз Батька приказал. И то правильно — ну убили бы Лешего прямо сразу, кому бы легче стало?

Потому и к своему назначению на ночной пост в самую длинную смену Леший относился спокойно. Тем более что сюрпризов ждать никаких не приходилось, красные же разбиты, да?

Лёха удобно устроился на вершине большого холма и уже собрался спокойно закурить. Чёрт с ней, с конспирацией, всё равно дым на весь лес от лагеря, потому как Азат, заменивший погибшего Поликарпа на посту кашевара, вознамерился накормить весь отряд чем-то на удивление жареным и вонючим.

Поликарпа Лешему было по-настоящему жалко. Володьку, конечно, тоже, но Поликарпа особенно. Чем-то напоминал он Лёхе его дядьку Степана, такого же основательного, рассудительного, домовитого. Ему бы на хуторе сидеть, хозяйство вести или, если в городе, в лавке приказчиком, цены б ему тогда не было. Но — война. Хотя ни фронт, ни служба у батьки Поликарпа сильно не изменили. Хороший такой мужик был, свой, надёжный.

Остальные, конечно, тоже ребята не промах. Есаул тот же, хоть и языкастый, но до Лешего ему далеко. А вот в бою десятка таких, как Лёха, стоит. Или Азат. Молчит, ухмыляется про себя, но сразу видно: за своих стоять будет насмерть, хоть и иноверец. Про батьку вообще разговора нет, за Граем Лёха готов был следовать хоть в огонь, хоть в воду, хоть под пули, хоть в петлю. И пускай из благородных. Те ведь тоже разные бывают: одни только по проспекту разгуливать горазды да слюни пускать, когда им под брюхо финку суют, а другие навроде батьки — нож отнимут да тебе им же уши и обрежут. Чтоб не озоровал.

Студентик — он мутный, конечно. Видно, что из умников, которые не только журнал "Нива" в своей жизни читали, вроде бы из интеллигентов, но… При взгляде на его сутуловатую невзрачную фигуру Лешего почему-то всегда продирал озноб. Батька, Азат, есаул — солдаты, они убивают, как работают, потому как время такое. А этот — нет. Видал в своё время Лёха таких людей, ещё в пору блатной своей юности. Эти не убивать уже не могут. Перегорели они, мало в них чего человеческого осталось, потому и жизнь людскую они ни в полушку не ценят. Ни свою, ни чужую. Но если имеешь такого в соратниках — можешь спать спокойно: не предаст и не продаст. Хотя и общаться с такими без особой нужды как-то не хочется. Но уж кто-кто, а Крылов с разговорами за жизнь ни к кому не лез, хотя ту же самую жизнь многим в отряде неоднократно спасал.

Леший свернул самокрутку, спрятал в ладони (дым дымом, а вот огонёк в ночном лесу издалека видно) и тихонько матюгнулся сквозь зубы. Нет, махра-то была нормальная, привычная, только вот на руку упали первые капли начинающегося дождя. Не любил Лёха сырость ещё с фронта. Когда лежишь по уши в болоте или другой луже какой, по тебе пиявки всякие ползают или лягухи скачут, в двух шагах германцы чего-то обсуждают, а ты кочку изображаешь и даже почти не дышишь. Однажды двое суток так пролежал, потом, когда вернулся, месяц в госпитале провалялся, все думали, что помрёт. А вот хрен то вам. Вылечился Леха от пневмонии, и сразу снова на фронт. Только теперь мечта у него появилась: уехать туда, где всегда только солнце, тепло и вода лишь в океане, а не в сапогах и за воротником.

Дождь меж тем набирал силу, и Леший поспешил перебраться под одну из старых елей, стоящих на холме. Да, это уже не скоротечный летний ливень — мелкий моросящий дождик зарядил надолго, ясно намекая на то, что через месяц с небольшим по ночам начнутся нешуточные заморозки, а вскоре и белые мухи закружатся в воздухе. Но, даст бог, Лёха к тому времени будет уже далеко, где-нибудь в Харбине, где, как говорят, всегда весна. Да хоть бы и зима — с тем богатством, которое везёт батька Грай, в любом городе будет тепло. Лёха аж зажмурился от предвкушения…

А вот когда открыл глаза, сразу забыл обо всех глупых грёзах. Потому как даже не увидел, а всем своим нутром почувствовал надвигающуюся непонятную угрозу. Мгновенно распластавшись по земле и превратившись не более чем в тень, бывший фронтовой разведчик, уже не обращая никакого внимания на занудный дождь, пополз туда, откуда явственно исходили волны неясной пока, но вполне ощутимой угрозы.

Долго ползти, впрочем, не пришлось. Уже через пару десятков метров Лёха снова вжался в землю, разглядывая смутно темнеющие даже в ночной мгле фигуры.