— Да ладно вам, — сказал Лузгин, и только лишь когда почувствовал во рту соленый привкус крови, понял, что Махит действительно ударил его тыльной стороной ладони по губам.

Люди с автоматами громко и весело что-то кричали Махиту, тот отмахнулся — не нуждался в одобрении. Храмов распрямил колени, смотрел куда-то через земляную площадь. Из проулка вышел Славка Дякин с тремя лопатами в обнимку.

— Вы пойдете с ними, — распорядился Махит. — Потом вернетесь. Дальше мы решим.

— Вы же сказали: я свободен.

— Делайте, что говорю.

Нет, уж лучше Гарибов, подумал Лузгин — с ним хотя бы все ясно, никаких иллюзий, — чем этот перевертыш, меняющий обличья, а потому даже более опасный, чем Гарибов, если разобраться. Вот он, Лузгин, доверился Махиту и получил наотмашь; губа уже распухла, он потрогал ее пальцем. Рот был полон соленой слюны, но нет, не станет он плеваться кровью у них на глазах, слишком много чести для бандитов.

Славка Дякин опустил лопаты лезвиями в землю и поманил ладонью Лузгина. Храмов сам уже шагал к тележке, засунув кулаки в карманы форменных штанов. Лузгин, не глядя на Махита, спустился с крыльца и только с полдороги различил не до конца прикрытые краем мешковины два сапога и пару армейских ботинок.

Он всегда боялся мертвых, и хотя возраст давно уже завел его в похоронную череду, что с годами шла и шла по нарастающей, он так и не привык к соседству с мертвыми, пусть даже и короткому, не говоря уже о том, чтобы коснуться. Однажды в пьяном виде на поминках он не без претензии на стиль формулировал кому-то сокровенную причину своих страхов: мол, опасаюсь заразиться смертью. Красиво было сказано, однако. И как всегда, когда красиво, то неправда.

— Я лопаты понесу, — сказал Дякин.

Впереди у тележки была тяга с перекладиной, сваренной из металлической трубы. Они с Храмовым впряглись, толкая перекладину руками от себя, но тележка била сзади по ногам, и пришлось перехватиться и тянуть одной рукой. Колеса громыхали и повизгивали, тележку встряхивало на неровностях побитого асфальта, и эта дрожь через трубу передавалась в руку. Дякин шел следом, взвалив лопаты на плечо, а следом за Дякиным шел человек с автоматом. Лузгин оглядывался часто, ему казалось, что от тряски Потехин и Елагин упадут.

Это уже слишком, сказал себе Лузгин, когда разглядывал человека с автоматом, это слишком по сценарию, так в жизни не бывает. Почему из всех бандитов с ними послали именно этого, с изрытым лицом; он только на него, на Лузгина, и смотрит, ищет повод. Но здесь, в деревне, он не станет, с него же спросят, почему без приказа, дисциплина у этих бандитов, по слухам, железная, никто Гарибова ослушаться не смеет, Гарибов подарил жизнь Храмову, а если Храмова не тронут, то не тронут и его, а Славку Дякина и вовсе, тяни спокойнее, не дергай, дыши поглубже, еще и половины не прошли, а ты весь мокрый, и капюшон надень, застудишь голову.

С каждым шагом они приближались к блокпосту, и Лузгину мерещилось, что он уже приметил осторожные движения в окопах, еще немного, и раздастся властный окрик, на дорогу выскочат солдаты с автоматами, скрутят руки изрытому, обнимут Лузгина, а он, дурак, идет себе с повязкой на левом рукаве, но ничего, он все им объяснит, он все расскажет, как умирали Потехин с Елагиным, и парни отомстят. О, как отомстят наши парни, хорошо бы Гарибова взяли живым, да только вряд ли: никого они живыми брать не будут, это ясно.

— Теперь куда? — спросил Дякин изрытого.

— Я знаю куда, — сказал Храмов.

Они потащили тележку через придорожный кювет, и Дякин сказал:

— Потише.

Все осталось как было, а он думал, здесь все перепахано разрывами, как в фильмах про войну. Только не было людей — ни мертвых, ни живых. А когда проходили дорогой в створе разбегавшихся влево и вправо траншей, Лузгин глянул вниз и, увидев побитое мелкими ямками дно, представил, как подобрались и закидали пацанов гранатами.

— Там, подальше, — сказал Храмов.

Никакой вины ни перед Храмовым, ни перед мертвыми он не чувствовал, потому что не может один человек быть виноватым в урагане, или наводнении, или всеобщем людском сумасшествии, но ему было стыдно встречаться взглядом с Храмовым. Природу этого стыда Лузгин никак не мог объяснить себе в привычных понятиях своей прошлой жизни. Раньше он испытывал стыд в основном после пьяных загулов, когда язык опережал мозги, а утром вспомнишь, что говорил и делал, и противно до гусиной кожи, но можно было встретиться на следующий день и попросить прощения, и не важно, что тебе ответят; тут главное, что сам признал свою вину и в ней покаялся, и унижение то было паче гордости и содержало в себе некий мазохистский кайф, подобный качанию пальцем разболевшегося зуба. А здесь вины не было, но стыдно было так, что лучше бы и Храмова убили. Какая мерзость лезет в голову, содрогнулся Лузгин, и правильно Махит заехал тебе в морду.