Я еще не сплю, когда створка двери отворяется, в проход между койками падает свет и надвое режет палату. Милка знает, что похожа на Варлей, и носит стрижку под нее. Лежу, не шевелясь и смежив веки, пока не исчезает свет. Дверные петли мною смазаны, я парень обстоятельный, а ходит Милка в мягких тапочках беззвучно. Вообще она тяжеленькая, плотная, хотя и небольшого роста. Говорит, что у нее такая кость. Я не рентген, не знаю, мне без разницы. Меня устраивает все, как оно устроено у Милки. Например, грудь. Милка любит спрашивать, нравится ли мне, что у нее маленькая грудь. Я говорю: мне нравится. Я ей не вру, оно и в самом деле так. Милка еще говорит, что у нее очень узкие бедра и ей будет трудно рожать. Берет мои ладони и прижимает. Мне так неудобно, потому что опора теряется, а я мужик весомый.

И еще она говорит: как хорошо, что у нее нет ребенка, это бы крайне осложнило ситуацию. Я эту тему обхожу на повороте, но каждый раз, когда мы строим планы, она всплывает. Милка спрашивает, есть ли на Севере детские сады и ясли. Есть, отвечаю, только не везде. Вот видишь, говорит она, как все удачно. Был бы ребенок, пришлось бы маяться.

Начинаю дремать, но псих в углу скрипит пружинной койкой, ступнями ищет тапочки. И вспомнилось: когда лежал с повязкой, проснулся от того, что кто-то шарит у меня в паху. Я руку перехватываю, а меня жмут еще сильнее, и рука неслабая такая. Сдвигаю пальцы в сторону, ищу чужой мизинец. Хруст, дикий крик, потом кого-то бьют (по звукам ясно), и властный мат дневального, вопли прибежавшей медсестры... Я даже не спросил, кто это был, кого там били. С неделю спал нервозно, потом махнул рукой: будет повтор – еще один палец сломаю. Старлей спортзаловский нас хорошо учил. Сволочь. Какие бабки, блин, пропали, так жалко пацанов...

Утром мы с Валеркой таскаем уголь, топим печь. На завтрак нам дают омлет и оладьи с повидлом, в полку такого не увидишь. Омлет мы съедаем в столовой, оладьи уносим с собой. Варим в каптерке нормальный чай и там заканчиваем завтрак. Сработанные Спиваком планшеты высохли и натянулись, можно наносить разметку и писать, да что-то мне не хочется, ведь завтра Новый год, последний в армии. Зато Валерку обуяло трудолюбие, поскольку у него нет ничего готового, что можно отнести в музей. Давай мне текст, шумит Спивак, сам напишу, я твой шрифт знаю. Да ладно, говорю, бери вон на столе любой и шпарь.

С парикмахершей я не закончил, Фадеев меня отругал. Со вздохом поднимаюсь с топчана, беру кисть, тычу ее в краску, выбираю лишнее подсобной тряпкой, тупо смотрю на портрет. Техника работы сухой кистью похожа на карандашную. Рисую я в коричневых тонах, под старину, в конце работы легонько трогаю глаза бледно-голубым внизу и справа от зрачка – взгляд на портрете становится влажным, заказчики обалдевают, я смеюсь: коровье выражение. Подходит Спивак, смотрит сбоку. Офигеть, говорит, Монна Лиза... Ему тоже удобнее так говорить, с двумя «эн». Русиш культуриш? Ахулиш!

Грохочет лестница. Посыльный от начальника госпиталя. Черт меня побери, я совсем забыл, что сегодня он придет в музей с инспекцией. Надеваю форму, мчусь за посыльным. Влетаю в приемную, докладываю. Секретарша молча тычет пальцем в телефон. В состоянии полнейшего недоумения снимаю трубку и говорю по-граждански: «Але». В трубке объемный гул и треск, потом неожиданно близкий голос: «Кто на связи?» Докладываю: «Ефрейтор Кротов!» – «Ждите». Я и жду, замерев по стойке смирно.

– ...Да, да, спасибо. Кротов, это ты? Это ты, говорю?

– Это я, – отвечаю, – а вы кто?

– Дед Пихто. Здорово! Караев говорит.

– Здорово, – говорю, – Караев. Ты как меня нашел?

– Да вот нашел, – смеется в трубке Караев. – Слушай, времени мало, я быстро. Мне тут отпуск объявили, партия завтра, а я пустой. Можно я возьму твой чемодан? Потом рассчитаемся. Железно, ты же меня знаешь.

Самовольщика Караева я знаю хорошо. Он из молодых, да ранних. И полгода назад уже был в отпуске по случаю рождения ребенка.

– Тебе за что отпуск-то дали?

– Какая разница. Так я возьму?

– Бери, – говорю. – Чемодан у Ары.

– А что мне Аре передать? Он так просто не даст.

Сообщаю Караеву, что следует сказать ротному каптерщику.

– Вот спасибо, – говорит Караев. – Ты настоящий друг. Пока! Лечись давай.

Щелчок – и голос в трубке исчезает. Как он меня нашел? Понятия не имею... Впрочем, нелепо думать, будто в полку никто не знает, куда и почему меня так срочно увезли. Солдат есть учетная единица, его бумажный след отыщется всегда.

Спрашиваю у секретарши, интересовался ли мною начальник и когда он намерен инспектировать музей. Та про инспекцию не знает ничего, но в четырнадцать тридцать в офицерской столовой при клубе новогодний утренник для детей гарнизона, подполковник там будет, может потом и в музей заглянуть. Звучит логично.

Бегу по морозцу в каптерку и злюсь на себя: зачем так быстро согласился? Не то чтобы мне жалко чемодан – Караев все вернет деньгами или новым хабаром, сомнений в этом нет, по-другому у нас не бывает. Есть и доля его в общаке, нечто вроде страховки. Почему он ею не воспользовался? Впрочем, если партия завтра, а приказ был вчера, он просто не успеет отовариться.