– Тогда давай, мы сами справимся. Завтра свободен, вечером позвоню. Бывай!

Водитель ещё раз кивнул, надел шапку и вышел под дождь из машины.

– Садись, поехали, – сказал Колюнчик, и Виктор Александрович догадался, что предлагает ему Кулагин.

– Да ну тебя, Коля. Зачем всё это? Я же выпивши. Цирк какой-то...

– Давай, не мнись. Прокатишься, машину оценишь. У, зверюга! – Он хлопнул ладонью по рулю. – Я вообще пьяный, мне совсем нельзя, так что давай, начальник, погнали!

– Кончай выпендриваться, Коля, – сказал Слесаренко. – Бери руль и поехали!

Колюнчик как-то рывком развернулся на сиденье, весело глянул на Слесаренко.

– Ты можешь сделать другу приятное? Ну сядь, ну прокатись, тут же совсем рядом, я покажу, а?

– Да черт с тобой! – сказал Виктор Александрович и стал искать ручку на двери.

Он тронулся с места и даже не заглох. Коробка-автомат, две педали вместо привычных трех, очень легкий в поворотах руль, хороший обзор, и все равно Слесаренко взмок и изнервничался, пока под лоцманство Колюнчика не доехал до бывшего собственного дома. Он затормозил на дорожке напротив подъезда, Колюнчик левой рукой перехлопнул рычаг скоростей на «нейтралку», что-то дернул, – похоже, стояночный тормоз, – и радостно сказал:

– Во! А ты боялся!

Дождь как-то разом озверел и набросился. Захлопнув дверцу, Слесаренко легко нагнал Кулагина на полпути к подъезду. Колюнчик шел подчеркнуто прямо и слегка подпрыгивая при ходьбе – знакомый признак изрядного взвода.

– Щас тебе будет сюрприз, – сказал Колюнчик и открыл подъездную дверь.

Они уже прошли второй темный тамбур и поднимались на ощупь по лестнице, когда за спиной Слесаренко дважды сверкнуло и грохнуло, шляпа и ещё что-то полетели с кулагинской головы, сам Колюнчик сказал «ы» и упал лицом на ступеньки. Ни черта ещё не понимая в происходящем, Виктор Александрович сделал шаг вперед, оступился и больно стукнулся коленом. Когда хотел встать и елозил ладонями по холодным, липким ступеням, в спину ему ткнулось твердое, и голос за спиной произнес:

– Не суетись. Сиди монахом.

Он замер раскорякой, шапка сползала ему на нос, но было невозможно сделать движение рукой, чтобы остановить эту мокрую шерсть. Хлопнула дверь, затем вторая. «Почему монахом?» – спросил себя Виктор Александрович, и тут шапка упала.

– Спасибо, Сергей Витальевич, – регистраторша протянула Кротову паспорт и авиабилет. – Присядьте, скоро объявят посадку.

Кротов кивнул ей с улыбкой, опустил документы в глубокий карман плаща и вернулся в свое кресло у противоположной стены. Сопровождавший его Юрий Дмитриевич задержался у стойки, перебросился парой фраз с регистраторшей, та прыснула и погрозила кавалеру пальцем. Юра нырнул головой и проказливо клацнул зубами, регистраторша ойкнула и отдернула руку. Ожидавший у стойки солидный мужчина в темном пальто неодобрительно поморщился и отвернул голову в сторону. Юра нагло вперился в затылок мужчине, потом хлопнул ладонью по стойке и пошел к Кротову.

– Итак, все в порядке. – Юрий Дмитриевич чиркнул пальцем по бороде и посмотрел влево-вправо. – Как доберешься до дома, позвони на мобильный. По рюмке не желаете, сэр?

– С утра не пью, – ответил Кротов.

– Достойно похвалы. Ну, бывай.

Юра неторопливо вышел в прозрачный «предбанник», закурил сигарету, постоял там немного, потом толкнул плечом стеклянную дверь, потоптался на крыльце, шагнул в сторону и растворился в серой утренней зябкости. «Даже это умеет», – отметил Кротов и тоже захотел покурить, но остался в кресле, снял с головы кепку и положил ее на стоявший у кресла черный кожаный чемодан, в котором среди белья и деловых папок лежали миллиард в рублях и двести пятьдесят тысяч в долларах.

В так называемой депутатской комнате московского аэропорта «Домодедово» Кротов был впервые. Юра привез его сюда на темно-вишневой «ауди» с госдумовскими номерами. На КПП слева от аэропортовского здания их пропустили прямо на поле, машина коротко рванула по территории и остановилась на углу, возле крыльца и стеклянных дверей, где уже блестели лаком несколько дорогих представительских машин. Войдя внутрь, Кротов первым делом увидел певца Кобзона, отрешенно гулявшего, руки за спину, посреди большого зала. Его аккомпаниатор, невысокий лысый мужик с переделанной на русский лад армянской фамилией, шелестел билетами у стойки регистрации. В креслах вдоль стен сидели хорошо одетые мужчины начальственного облика. Кротов вдруг вспомнил, как его покойная бабка, царство ей небесное, называла таких мужиков «пиджаки», с ударением на «а», что в бабкином понимании означало здоровых откормленных лбов, не желавших работать руками.

Средних размеров чемодан Кротова был оснащен парой колесиков и выдвижной рукояткой для таски, но Кротов предпочел нести его в руке, скрывая внешней выправкой от посторонних его пугающую тяжесть. Юра предупредил заранее, что ни взвешивать, ни проверять багаж в «депутатской» не станут, хотя стойка регистрации и была оборудована, как положено, весами, рентгеном и магнитной аркой для прохода, и Серегу Кротова так и подмывало взять сейчас чемодан и поставить его на весы: интересно все-таки, на сколько потянет такая куча денег. «Лет на десять», – сам себе ответил Кротов и стал наблюдать, как Кобзон закуривает «Мальборо».

Они с Юрой прилетели в Москву субботним ранним «домодедовским» рейсом и уже к десяти часам пили кофе в юрином офисе на углу Тверской и Первого Тверского-Ямского переулка в компании невзрачного чиновника из «Транснефти» и вальяжного замдиректора Мозырьского нефтеперерабатывающего завода, что в Белоруссии.

– ...Договор с «Сибнефтепроводом» есть на прокачку? – спросил чиновник из «Транснефти».

– Есть, – ответил Кротов и достал из пачки нужную бумагу.

– Почему нет подписи Чепурского? – спросил невзрачный.