«Пантера», вовсе не негроид, а чересчур тёмная индуска, да к тому ещё и обладательница больших заострённых ушей, по-местному говорила едва ли не хуже Дуни. Отметив это, циркачку подсадили к странноватой иноземке, однако дамы, что естественно, друг друга не поняли. Тогда их разлучили — к «пантере» приставили своего опекуна, девушку, с которой Дуне довелось побегать за бревном. Именно в то мгновение пленница впервые ощутила, что чего-то — или, вернее, кого-то — ей не хватает.

Теперь отряд проезжал мимо не деревушек, а деревень, однако, как и прежде, в них не задерживался. «Кумир» обменивался каким-то товаром, пополнял припасы и не продавал рабов, хотя ему неоднократно предлагали — Дуня видела, как в неё и других пленников тыкали пальцем и позвякивали толстыми кошелями. Богатые, похоже, селения. Чем дальше, тем больше появлялось желающих прикупить себе что-то двуногое и говорящее. Пятиглазый неизменно отвечал отказом. На ночлег «кумир» предпочитал останавливаться подальше от людей — то ли не желал тратиться, то ли чего-то опасался. А, может, спешил на тайные встречи. По крайней мере, ещё дважды к отряду подъезжали подозрительные личности и увозили с собой тяжёлые ящики. Награбленное добро? оружие? дурь? — Дуня не знала, и ей хватало ума ни у кого не спрашивать. Но размышлять на эту тему ничто не мешало.

Окрестности дороги, там, где их не вздыбливали редкие лысые холмы, обнимали обширные, вспаханные и, видимо, засеянные озимыми поля. Лес всё так же маячил у горизонта — из нетравянистой растительности у большака теснились небольшими группками кустарники да облетевшие рощицы. В деревнях встречали укрытые каменными оградами сады, тоже уже спящие в преддверии зимы.

Чем дальше, тем выше становились стены, селения обзаводились общими воротами, что порой выглядело смешно, так как круговой ограды эти недогорода могли и не иметь. В полях вырастали дозорные башни, а на холмах ютились одинокие домики, маленькие крепости.

Стены настоящего города Дуня увидела утром, когда Пятиглазый, вопреки обыкновению, поднял всех засветло и, не дав толком привести себя в порядок, отправил в дорогу. Незадачливая путешественница между мирами неожиданно ясно и отчётливо поняла: спокойная жизнь закончилась. А чуда так и не произошло. Не явился благородный и прекрасный спаситель, не спустились с небес боги, не поднялись из-под земли демоны. Ни один из предметов, что валялся в сумке, не превратился во всесильный амулет. О магических тренировках, буде те возможны, Дуня забывала сама…

Эх, правы корифеи и психологи: такие, как она, героями в чужих мирах не становятся. Нет, такие, как она, помирают от воспаления лёгких, вскапывая в поте лица грядки с репой… Дуня жалостливо всхлипнула. Она ведь и не против репы-то — каждый день ею кормили, и ничего, а вот альтернатива… Альтернатива? А есть ли она у Дуни?..

Город неумолимо приближался.

— Сладкоежка! — он появился, словно бы из ниоткуда. Дуня хотела спросить, где он пропадал, но не знала — как. Неважно. Главное — он обернулся на зов и подошёл к девушке. Мог и не подойти — не услышать, не заметить.

В глаза явно бросалась его гордая осанка — развёрнутые плечи, прямая спина, подбородок, уткнувшийся в небеса. Паренёк и раньше не выглядел забитым рабом, а сейчас он был полноценным, свободным человеком, что демонстрировал всем своим видом. Его руки и шею не стягивали кожаные ремешки.

— Янепонимаю? Что тебе? — он улыбнулся. И вновь на краткий миг солнышко раздвинуло тучи и погладило Сладкоежку тёплым, ласковым лучом. Кто же ты? И почему здесь? Но Дуня задала другой вопрос.

— Ты теперь с ними? — она махнула рукой на «кумира».

— Да.

— Берегись.

Он криво ухмыльнулся. Насмешливо так. И одновременно серьёзно. Он не дурак, он не скажет подопечной, что будет, так как и впрямь побережётся — мозгов на то и другое хватает.

— Это тебе, — Дуня изумила сама себя: она сняла с шеи колечко-амулет и надела на защитника. Тот не успел отклониться — тоже не ожидал от странной девицы такого.

— За что? — искренне удивился он.

— Ты добрый.

Он пожал плечами.

Некоторое время они шли молча. Городские стены различались уже настолько, что между тупыми зубцами просматривались люди и какие-то деревянные конструкции, вроде кранов-подъёмников. Над центральными воротами, к которым выстроилась очередь из караванов, обозов и одиноких путников, колыхались разноцветные стяги. Они же виднелись над боковыми, высокими и толстыми, башнями и в глубине города. Стены украшали узкие длинные полотнища с рисунками — огненная лошадиная голова, белая пушистая собака и ещё что-то неопознанное, словно знаки на полях или летающие тарелки в небе. Ветер трепал широкие ленты и звенел колокольчиками на чахлых придорожных деревцах. Праздник?

— Вечный, — будто прочитав мысли, неодобрительно хмыкнул Сладкоежка. Скривился он так, что Дуня закрыла глаза — подростку этот город и люди в нём не нравились. — Ты забавная. — Девушка расценила следующие слова именно так. — И странная.

— Ты тоже, — она ответила на родном языке, — хм, странный.

Сладкоежка нахмурился, но о переводе не заикнулся. Может, сам догадался — с ушлого паренька станется.

— Сладкоежка, а это… — Дуня тронула ошейник. Она не знала слова «законно». — Это хорошо?

Он понял.

— Нет, — покачал головой. — Плохо. Очень плохо. Император, — он изобразил телом нечто величественное и пафосное, — запрещает.

— Тогда почему?..

— Император далеко, его… — Дуня решила, что он сказал «армия», — его армия далеко. Его люди… — по крайней мере, именно так — «люди» — Сладкоежка называл воинов Пятиглазого, — его люди далеко. Здесь свои хозяева. Они… — Паренёк говорил, как прежде, долго. Умело изображал руками виселицу, розги, палача. Две шатающиеся чаши — весы. Монеты. Каким-то образом ему удалось показать золото. Людей — рабов и свободных. Сладкоежка честно, нисколько не боясь «кумира», его недовольства, объяснил незадачливой подопечной, что творимое с ней и другими не только плохо с точки зрения местной культуры, но недопустимо, подсудно. Карается смертной казнью и никак не меньше. Однако некому здесь помочь невольникам — истинной власти не хватало внимания, она не могла дотянуть рук, пощупать пусть и богатые, но далёкие окраины. Вот, когда Императора обеспокоят сокровища и самостоятельность провинции, когда он испугается бунта, когда… тогда вряд ли рабам станет лучше — полягут вместе, а то и раньше или вовсе за хозяев.