Она не помнила, как здесь оказалась, но, если верить глазам, к пленнице отнеслись с уважением. Либо с арестантами здесь всегда так обращаются, что тогда ох как не вязалось с жестоким наказанием ночных бабочек, либо Дуне повезло — стражники поверили истории нежданного братца, а издевательство над сумасшедшими здесь не являлось рядовым развлечение. Уж по какой причине, другой вопрос, но пока всё складывалось не так и плохо, как могло.

Девушка поднялась и подёргала дверь — та не поддалась, тогда Дуня вернулась на тюфяк и подтянула ноги, прижалась щекой к коленям. Заняться было нечем, думать тоже не хотелось. Так бы она и уснула, если бы не…

На небе звёзд не сосчитать…

Чистый мужской голос. То ли низкий тенор, то ли уже баритон. Мягкий, но скорее из-за мелодии и слов, нежели по своей природе. Глубокий. Наполненный чувством. Каким — трудно сказать. Не любовью, не тоской — просто чувством. Он лился через окошко сверху, обращая и без того приятный запах сена в удивительный аромат наливающейся зерном нивы. Странно, Дуня пшеничные поля видела лишь из поезда да по телевизору, но сейчас перед глазами волновалось на ветру бело-зелёное хлебное море. И почему-то казалось, что именно так оно должно пахнуть.

Девушка улыбнулась.

Песня резко оборвалась — кто-то громко, но из-за эха невнятно, прикрикнул на исполнителя, видимо, велев заткнуться. Жаль. Дуня вздохнула. Спой ещё, менестрель.

Словно бы откликаясь на молчаливую просьбу, узник — вряд ли так коротала дежурство охрана — продолжил, но то ли он сбился, то ли песня его ещё не была до конца готова, но следующий куплет показался пленнице каким-то… не таким, что ли, будто бы склеенным из двух. Вроде бы и ладный, а чего-то не хватает.

Теперь выступлению помешал другой звук: за дверью звякнуло, и она с лёгким, почти не раздражающим скрипом отворилась. На пороге высился мужчина в местной военной форме, без шлема. Как и насочиняла для себя Дуня, бритая голова вошедшего посверкивала маячком в полумраке камеры.

Стражник что-то сказал — арестантка не разобрала ни слова. Мужчина попробовал ещё дважды и плюнул, решив не распинаться перед чокнутой. Он подошёл к Дуне и крепко сжал обнажённое предплечье, потянул на себя. Это девушка поняла и покорно последовала за охранником.

Они поднялись по крутой винтовой лестнице — пленница умудрилась ни разу не зацепиться о подол длинного платья. И до слуха вновь донеслась песня. На этот раз совсем другая. Задорная, весёлая, плясовая. Тот, кто так поёт, никогда не позволит унынию поработить себя. Да, такой человек может загрустить, что он и делал минуту-другую назад, но такой человек, пожалуй, был уверен — печаль не имеет права жить вечно. По крайней мере, сейчас Дуня, услышав слова и мотив, не чувствовала себя одинокой, потерявшейся среди миров неумелой путешественницей.

А стражнику концерт по душе явно не пришёлся. Конвоир заорал во всю глотку, на что исполнитель, поперхнувшись, замолк на мгновение, а затем насмешливо начал по новой. Теперь язык был незнакомым, но и мелодия, и побагровевший воин подсказывали, что это какая-нибудь частушка определённо оскорбительно-пошловатого содержания. Охранник, оставив подопечную, бросился к ближайшей камере, в отличие от той, в которой отдыхала Дуня, зарешёченной, а не закрытой крепкой дверью. У прутьев, в классической позе «Свободу попугаям!» стоял певец. Собственно, узник намерено приблизился к границе своей клетки, чтобы представитель закона ничего не упустил.

Затем… Девушка так в точности и не поняла, что и как произошло. Ни она, ни собрат по несчастью к этому не имели ни малейшего отношения: за себя Дуня отвечала, а узник вполне натурально осёкся на половине музыкальной фразы… Стражник отскочил от пленницы к камере и, то ли запнувшись о выступающий камень пола, то ли зацепившись за собственную сандалию, упал. И не поднялся. Девушка во все глаза смотрела на бесчувственное тело, боясь пошевелиться. Певец по ту сторону решётки тоже замер. А потом вздрогнул, словно просыпаясь от страшного сна, и что-то сказал.

Дуня покачала головой. Узник кивнул на охранника. Трудно понять, имел ли он это в виду, но девушка присела и попробовала нащупать пульс на шее — так поступали в фильмах и книгах.

Мёртв. Или совсем плох.

Что же делать? Наверняка он вёл подопечную к местным врачевателям — ставить диагноз. И теперь? Теперь по всему выходит, что коварная, изворотливая воровка при побеге тяжело ранила или даже убила охранника.

Несчастная пленница уже решила закричать, привлекая внимание и призывая помощь, когда позабытый певец вновь заговорил. И вновь — ни одного известного слова.