Юрий распахнул объятия:

– Давай начинай диспут, мы ведь для этого тут все собрались.

– Мой тесть… это он дал мне деньги на бизнес… и у него подвязки в «желтяке», вот он и связался с УВДэшниками, я ничего не знал…

– Мы тебе дали отсрочку – не плати, развивайся; помогли тебе решить твои проблемы. Что сделал ты – ты метнулся к мусорам и вкозлил нас. Нехорошо, не по-людски.

– Клянусь, я…

– Козлиные твои клятвы, ни хрена ты не понял, – устало произнёс Юрий, и кивнул Сергею.

Тот вынул пистолет ПМ, и, сняв с предохранителя, направил дуло в затылок связанному.

С непоколебимым спокойствием и мягким сожалением посмотрел Юрий на приговоренного.

– Что ты хочешь сказать или сделать, отправляясь в долгий путь?

С точки зрения офисных – у этого чмыря было три недостатка: он злостный дебитор, стукач, и плакса.

– Я… я… я заплачу, сколько скажете… не убивайте! – взмолился чмырь, заливая слезами песок.

Юрий легко поднялся, и, едва заметно кивнув, отошёл в сторону:

– Козлиные твои слова.

Сергей нажал на спуск. Связанный, с простреленным черепом, повалился на песок. Пуля зачеркнула жизнь незадачливого комерса, вознамерившегося перехитрить офис.

– У меня стрела на набережной, встретимся через полчаса в офисе, – сказал Юрий, усаживаясь в свою машину. – Не забудьте убрать говно.

Парням не нужны были напоминания – Тарас уже вынимал из багажника канистру с бензином.

Проехав по набережной, Юрий остановился позади белой «Волги» с милицейскими номерами, перед которой стоял черный Мерседес. Выйдя из машины, он подошёл к «Волге», и, устроившись на заднем сиденье, поздоровался за руку с сидящим за рулём Иосифом Григорьевичем, и кивнул находящемуся рядом с ним Владиславу Каданникову.

– Чего, какие дела?

Владислав в ответ протянул ему конверт.

– В Будапешт поедешь?

– У-у… заманчиво. Это что у нас, Венгрия?

Вынув из конверта фотографии, Юрий принялся их разглядывать.

– О-о… это же наш друг Мойша!

– Да, это он, – откликнулся Каданников. – Решил, что умнее всех – вы тут покурите писю в деревне, а я в Европе раскайфуюсь.

– Ого… домик у него знатный, и бричка. Да он парень со вкусом!

Юрий дошёл до листка с адресом.

– Что за название – Телки или Тёлки. Ага, названия у них ещё те.

И перевернул листок.

– Никита Морозко… Угу… А я его знаю – давно хочу потолковать с ним. А это ещё что? Синельников?

Иосиф Григорьевич повернулся к нему:

– Профессор медицины, ему терапия нужна, а не радикальная хирургия. Мы его отправим подлечить голову в Ложки, или 17-ю.

Сложив всё обратно в конверт, Юрий передал его Каданникову.

– Что ж, я готов помочь справедливому делу.

Тот обратился к Иосифу Григорьевичу:

– Давайте тогда обсуждать – когда, что, и как.

И они занялись. Иосифу Григорьевичу почудилась дымящаяся кровь. Да, на войне как на пиру – чем больше красного вина, тем больше под столом сраженных.

«Большинство живущих на земле людей не задаётся мыслью определить «добро». В чём оно, добро? Кому добро? От кого добро? Есть ли добро общее, применимое ко всем людям, ко всем племенам, ко всем положениям жизни? Или моё добро в зле для тебя, добро моего народа в зле для твоего народа? Вечно ли, неизменно ли добро, или вчерашнее добро сегодня становится пороком, а вчерашнее зло сегодня есть добро?

Приходит пора Страшного Суда, и о добре и зле задумываются не только философы и проповедники, а все люди, грамотные и безграмотные.

Подвинулись ли за тысячелетия люди в своих представлениях о добре? Есть ли это понятие, общее для всех людей, несть эллина и иудея, как полагали евангельские апостолы? Несть классов, наций, государств? А может быть, понятие ещё более широкое, общее и для животных, для деревьев, мха, то самое широкое, которое вложили в понятие добра Будда и его ученики? Тот Будда, который, чтобы объять добром и любовью жизнь, должен прийти к её отрицанию.

Я вижу: возникающие в смене тысячелетий представления морально-философских вождей человечества ведут к сужению понятия добра.

Христианские представления, отделенные пятью веками от буддийских, сужают мир живого, к которому применимо добро. Не всё живое, а лишь люди!

Добро первых христиан, добро всех людей сменилось добром для одних лишь христиан, а рядом жило добро для мусульман, добро иудеев.

Но прошли века, и добро христиан распалось на добро католиков, протестантов, добро православия. И в добре православия возникло добро старой и новой веры.