На одной из подвод, укутанный в старый отцовский полушубок, в помятом, видавшем виды картузе, натянутом на лоб, сидит Максимка Рыбальченко. Из-под сломанного козырька зло поблёскивают глаза.

–  Може, перекусишь чегось, сынок?
– спрашивает мать.

Максимка не отвечает и недовольно дёргает плечом.

–  А може, кваску?
– спрашивает она через минуту и пытливо всматривается в сердитые сыновьи глаза.

Максимка хотел огрызнуться и уже было повернулся вполоборота к матери, но потом передумал и только сказал:

–  Опосля, маманя.

«Разве она виновата, что приходится сейчас мытариться в арбе?
– думает Максимка.

–  Всё батя… «Увези, говорит, мово сына в Симферополь, мать, подале от пуль.

Сохрани род Рыбальченок». Може, - продолжает рассуждать Максимка, - ежели сидел бы дома, то и не отправил бы нас батя, - и мальчишка вздыхает, - да усидишь ли!

Эх, если б не тот, с рыжими усами, был бы сейчас я на Малахове, ядра бы подносил… А може, когда и пальнуть дали б. Николка Пищенко, небось, на четвёртый к батьке подался, при орудии пристроился… А я… если б не тот…»

А поначалу всё шло хорошо. По знакомой тропинке Максимка быстро пробрался на Малахов курган и пристроился к одному из орудий. Из артиллеристов никто слова не сказал, им было не до него. Поредевшая прислуга едва управлялась с пушкой.

Максимка сразу же включился в работу на равных.

После боя матросы угостили парнишку кашей и отвели место в землянке. Так и остался бы он здесь, если б не тот молоденький офицер, что прогнал их с Ни-колкой в первый раз. Он увидел мальчишку (Максимка уже успел обзавестись бескозыркой, правда, без ленточек) и немедленно приказал покинуть батарею.

Парнишка прикинулся сиротой. Но в это время вошёл рыжеусый матрос, Семён Горобец, и обрадованно пробасил:

–  A-а, старый знакомый!

Максимка вскинул на него умоляющие глаза, «дескать, не выдавайте!» Но Горобец продолжал, как ни в чём не бывало:

–  Как батя? Жив-здоров?

–  Сирота!
– разозлился молоденький офицер, - «Бати не упомню, маманьку тож!» И не стыдно?

Максимка опустил голову.

–  Так кто он таков будет?
– офицер повернулся к Горобцу.

–  Кузьмы Рыбальченко сын, ваше благородие. Батько на корабле в бухте остался.

–  A-а это тот самый…

–  Он самый, ваше благородие. Вы ещё тогда приказали убрать их с кургана, двое их тогда было…

–  Припоминаю. А где живёт эта «сирота», знаешь?

–  А как же! В соседях раньше ходили.

–  Вот что, Горобец, - принял решение офицер, - сведёшь мальца к матери.

–  Слушаюсь, ваше благородие!

–  Да родителей упреди, чтоб следили.

–  Ужо скажу, пускай загривок ему почешут малость!..

После этого случая отец и настоял, чтобы мать с сыном уехали в Симферополь - там безопасней. …Арба движется медленно-медленно, и, когда вползает в огромную лужу, мальчишке кажется, что это вовсе не арба, а корабль. И плывёт он по морю. Вот только грязь, поднятая колёсами, выдаёт его глубину. Мимо «корабля» проплывают насупленные горы, размытые ливнями, и кажется, что они своей грозной массой вот-вот раздавят узенькую взмочаленную ленту дороги и всё, что по ней идёт, ползёт, движется…

Два старых солдата, сопровождающие обоз, размеренно дымят и ведут бесконечные разговоры. Мальчишка, занятый своими невесёлыми думами, почти не воспринимает их голосов, но, помимо его воли, они сами вплетаются в сознание.
– …Сбег Меныпик из Севастополя, - говорит один солдат, - а ещё главнокомандующий.

–  Не сбег, а силу скапливает, - не соглашается с ним другой, - вот соберёт воедино всё войско да как вдарит.

–  Жди! Как же тебе, вдарит. Разевай рот ширыне.

–  Ты не моги так думать. Самим царём-батюшкой Меныпик наиглавным поставлен. В товарищах они с царём-батюшкой ходют… Башковитый…

Но в голосе солдата, хоть он и защищает никому не понятные действия генерал-адмирала Меншикова, не чувствуется уверенности. И не соглашается он со своим товарищем больше по привычке.

Арба продолжает катиться. Впереди показалось несколько домиков. Они отгородились от мира тополями, но деревья, уже лишённые листвы, не в состоянии укрыть мирные жилища садоводов. Это - Бельбекская долина. И без того тяжёлая дорога здесь просто непроходима и можно только удивляться, как всё же движутся по ней люди, телеги, как подвозят к Севастополю вооружение!

Вот в стороне, почти утонув в грязи, застряло не меньше десятка орудий.

Наверное, чтобы их не потерять окончательно, возле пушек выставлен часовой.

–  Застряли?
– спрашивает возница часового.

–  Знамо дело, застряли, - отвечает тот, - рази при таком раздорожье в Севастополь доберёшься?

–  Лета будете ждать али как с орудиями?
– ехидничает солдат.

Часовой злится, как будто он виновен в задержке:

–  Ты… того… не плети языком… Унтер за лошадьми побег…