Параллельно с возмужанием, пришедшемся на период между двумя войнами и закончившемся примерно в 1939 году, я постепенно превратился в убеждённого либерала, ненавидевшего войну с силой, тяготевшей скорее к мистицизму, чем к какой-либо реальной причине. В связи с этим, я необычно гордился тем, что упорно избегал военной службы на всём протяжении второй мировой войны. Правда, я всё же позволил себе работать на большом военном заводе, не желая следовать героическим путём истерического пацифизма.

Но затем наступила неизбежная реакция, вызванная той специфической особенностью либерального склада ума, которая всегда позволяла мне разглядеть, хотя и с некоторым опозданием, второй аспект любой проблемы. Я начал интересоваться профессией военного, вообще солдатами и их жизнью, потом — робко восхищаться ими. Сначала почти непроизвольно, затем всё с большим и большим интересом я осознавал необходимость и даже некоторую романтичность военной деятельности, которую для меня олицетворял часовой (нередко такой же одинокий, как я), охраняющий окруженный враждебным миром лагерь, определяемый нами как братство единомышленников, или, в более широком смысле, как наша цивилизация. Необходимость такого часового очевидна, несмотря на известную истину, согласно которой война неизбежно приводит человека к иррациональному поведению, к проявлениям жестокости и садизма, создавая при этом благоприятную обстановку для торговцев оружием, реакционеров и прочей нечисти.

Вскоре я стал расценивать свою нелюбовь ко всему военному как попытку в какой-то степени скрыть свою трусость; это послужило основанием для решения любым способом отдать должное второму аспекту истины. Нет ничего проще, чем считать себя храбрецом только потому, что у тебя появилось желание стать им. В нашем до предела цивилизованном обществе редко предоставляется возможность совершить какой-либо мужественный поступок. Такая возможность — нечто совершенно противоположное спокойной жизни и повседневной суете, к которым так привычен горожанин, живущий в условиях мирного времени; они — эти возможности — как правило, могут появиться в жизни каждого мужчина только в годы юности. Таким образом, тот, кто мечтает ступить на дорогу доблести, может годами ждать, пока ему не представится подходящий случай; а потом он может от неожиданности испортить всё за несколько секунд.

В итоге я пришёл, хотя и весьма сложным путём, к внутреннему протесту против своего примитивного пацифизма.

Первоначально это проявлялось в чисто литературном плане — я стал буквально глотать посвящённые войне книги, написанные как для специалистов-историков, так и для рядовых читателей; кроме того, я не делал различия между реалистическими произведениями и фантастикой. Я старался усвоить военную специфику, военный жаргон разных эпох, запомнить сведения об организации вооруженных сил разных стран, их стратегии, тактике и вооружении. Такие герои, как Трос Самофракийский [1] или Горацио Хорнбловер [2] стали предметом моего тайного поклонения наряду с курсантами-космонавтами Хайнлайна и Балларда и другими героями космоса. Наступил, однако, момент, когда всего этого стало мне недостаточно. Теперь мне были нужны живые солдаты — во плоти и крови; таких вояк я, в конце концов, нашел в небольшой компании, собиравшейся вечерами у Сола. Как ни странно, но продавцы спиртного, в лавках которых можно выпивать, не отходя от прилавка, имеют клиентуру с более дружелюбным и содержательным характером, чем владельцы баров. Может быть, это связано с тем, что в лавках нет ни электропроигрывателей, ни бильярда; здесь вы не встретите ни уличных красоток, охотящихся за очередной жертвой, ни ищущих ссоры забияк, ни типов, жаждущих нализаться до бессознательного состояния. Как бы то ни было, именно у Сола я познакомился с Вуди, Лейтенантом, Бертом, Майком, Полом и, естественно, с самим Солом. Разумеется, любой случайно оказавшийся здесь посторонний решил бы, что видит обычную компанию мирных пьянчуг, а не опытных бойцов. Но я уловил два-три незначительных признака, побудивших меня чаще заглядывать к Солу. Сначала я незаметно сидел в углу, прихлебывая время от времени свой символический лимонад, но мне не пришлось долго ожидать плодов своей настойчивости. Компания быстро развязала языки настолько, чтобы добраться до начала цепочки воспоминаний, в которых присутствовали Северная Африка, Сталинград, Анцио, Тихий океан, Корея… Мне было с чем поздравить себя.

Потом у Сола появился Макс — примерно около месяца тому назад. Я сразу же узнал в нем человека, которого всегда мечтал встретить. Помимо того, что он был военным до мозга костей, в нем ярко проявилась та же, что и у меня, склонность к военной истории. Конечно, его эрудиция была несравненно более обширной, чем у меня; по сравнению с Максом, я был жалким любителем. Помимо всего прочего, он обладал совершенно неотразимым юмором, характерным для несколько свихнувшихся типов. В конце концов, он почувствовал ко мне по-настоящему дружеские чувства, какие могут возникнуть только между двумя мужчинами-единомышленниками. Вскоре мы стали чем-то большим, чем парой завсегдатаев кабачка. Макс оказался именно тем человеком, который был мне необходим, хотя я тогда не имел ни малейшего представления о его целях и намерениях, да и вообще о том, что он представлял из себя.

Разумеется, он не стал навязываться в друзья к посетителям Сола в первый же вечер. Он удовольствовался тем, что молча пил свое пиво, мало-помалу прощупывая территорию, почти так же, как это было со мной. Но столько черт в нем напоминало ветерана — общий облик, мощные плечи, загорелое обветренное лицо, несколько усталая улыбка, глаза, повидавшие, казалось, все на свете — что компания, как мне кажется, охотно приняла бы его в свой круг с самого начала. На третий или четвертый день, когда Берт заговорил о контрнаступлении Рунштедта на Арденнском выступе, Макс вмешался в разговор, рассказав о том, что он видел в эти дни в Бастони. По беглому взгляду, которым обменялись Берт и Лейтенант, я понял, что новичок был принят, и что отныне он стал седьмым членом нашей группы. Что касается меня, то я оставался завсегдатаем-любителем, присутствие которого просто терпят, потому что я никогда не скрывал полное отсутствие у меня военного опыта.

Через некоторое время Вуди выдал нам историю, выдуманную от начала до конца, и вот тут-то и началась хохма о ветеране всех времен и всех миров. Именно с этого момента все, сказанное Максом, стало нам казаться смешным, хотя вообще-то мы должны были видеть в нем всего лишь чудака, немного помешанного на истории и обожающего излагать предмет своего увлечения в несколько своеобразной форме. Не исключено, что так думал не только я, но и остальные члены нашей компании. Однако рассказы новичка отличались такой правдоподобностью описаний, таким, сказал бы я, изяществом, что в них чувствовалось нечто большее, чем просто результат специфического помешательства. Иногда в его рассказах о сражениях, происходивших за миллионы километров или миллионы лет от нас, звучала такая ностальгия, что Вуди просто задыхался от смеха — пожалуй, это была самая искренняя оценка, какую только мог заслужить у него талант такого рассказчика, как Макс.

Стремление к шутке проявлялось у Макса даже тогда, когда мы были с ним вдвоем — неважно, на улице или у него дома (он ни разу не побывал у меня). Правда, в этом случае все излагалось гораздо более сдержанно и, сказал бы я, строго, так что в отдельных моментах мне даже казалось, что он отнюдь не старается изобразить себя членом какой-то могущественной организации, ведущей на протяжении столетий боевые действия с целью изменить ход истории, а просто хочет доказать мне, что человек — это существо, наделенное воображением, и что нашей первейшей обязанностью является развитие способности примерять к себе шкуру и разум существ, обитающих в других мирах, в других временах и в иных физических обличьях.