По прибытию Орлов пошёл на доклад к старшему майору. Доклад прозвучал неубедительно.

– Таким образом, можно считать очевидным, что это не группа, - говорил он, стараясь больше смотреть в документы, чем в глаза начальника.
– И даже не военнослужащий. Вот я нарисовал схему примерного передвижения агента по датам и локализации совершенных диверсий. Никакой системы не просматривается. Передвижение на первый взгляд хаотичное, но он всегда оказывается в нужное время в нужном месте. Совершает акцию, наносит нам максимальный урон, и исчезает. Но зацепок никаких. Любую группу, как и отдельно взятого военнослужащего, за это время непременно зафиксировали бы патрули. Он бы уже появился в нашем поле зрения, и скорее всего, был бы уже обезврежен. Чего не произошло. С гражданским лицом та же история - чуть раньше или позже он обязательно попадает в Особый отдел и подвергается доскональной проверке. Что-то да всплыло бы.

– Выводы, лейтенант, - тяжёлым голосом проговорил начальник.

– Я думаю, товарищ старший майор, это ребёнок. Девочка.

– Девочка?!
– брови замначальника Особого отдела армии поползли вверх.
– А может, это дух святой, лейтенант?! Может, призрак, тень отца Гамлета? Давай без чертовщины.
– Старший майор сбавил тон и плотнее уселся на стуле.
– Идея твоя кажется фантастической. Она не выдерживает критики, и ты сам знаешь вопросы, на которые подобная версия не даёт ответов. Они все прозвучали в твоём докладе - связь, снабжение, возможность укрыться между акциями. Между тем, диверсантом заинтересовался штаб фронта, вот-вот информация уйдёт в Главное управление. В каком виде мы тогда предстанем? Сохраним ли погоны? Неделя тебе сроку. Хочешь проверять детей - проверяй. Детей, взрослых, беженцев, местных - всех. Но результат дай. Свободен.

С тяжёлым сердцем покинул Орлов кабинет начальника, где некогда неизвестный завуч корпел над составлением планов учебного процесса. Тоже для детей, кстати, школьников. Неужели теперь придётся гоняться за девчушкой? Что ж ты наделала, война? Но если она несёт смерть и разрушение, то да - придётся. А поймаем, поступим с диверсанткой по законам военного времени. Суровым законам, и возраст никто в расчёт принимать не будет.

Неожиданно всплыл в памяти эпизод. В феврале была обезврежена разведгруппа войск СС. Орлову тогда довелось присутствовать на допросе. Командир группы, гауптштурмфюрер СС, ни в чём не признавался, не называл ни имени, ни номера части, ни целей и задач разведрейда. Даже звание его стало известно от другого члена группы. Командир же молчал, только кривил разбитые губы в презрительной усмешке. Ненависть читалась в глазах. Но когда понял, что жизнь его вот-вот прервётся, взорвался криком:

– Никогда вам не победить нас! Никогда! Вы даже не представляете, с какой нацией воюете! Дети берут в руки оружие, да что оружие - сжигают ваши танки одним лишь взглядом! И они неуловимы, они среди вас, такие же, как вы. Вам не поймать их, не посадить в клетку. Это сам дух Великой Германии, поднявшийся покарать своих врагов - а дух непобедим!..

Он орал ещё что-то, его отволокли за барак и расстреляли. У всех присутствующих осталось неприятное ощущение, хотя выкрики фашиста слишком походили на фанатичный бред сумасшедшего. Никто не придал им тогда значения. А сейчас Николай вспоминал лицо капитана СС, его слова, и всё это обретало новый, тревожный и неоднозначный смысл. Дети, сжигающие танки взглядом... Он помнил оплавленные орудия на станции Каменка. Он видел своими глазами уничтоженную на марше колонну танков «Т-34». Действительно, создавалось впечатление, что бронированные машины побывали в мартеновской печи. Где ж тут собака зарыта?

В середине мая, выдались неожиданно тёплые деньки. Солнце, наконец-то, подсушило землю. В воздухе плыл тот неповторимый аромат весны, который и описать-то трудно, но он чувствовался всем телом, уставшим от морозов, слякоти, войны...

Орлов направлялся в здание бывшего горсовета, уцелевшего лишь наполовину. Там располагалась комендатура, и Николай рассчитывал получить списки детей, эвакуированных через можайскую станцию железной дороги. Надежда на успех была слабой, но с чего-то нужно начинать. Он шёл бывшей центральной площадью, местные жители вместе с бойцами сапёрного взвода убирали завалы у разрушенных зданий. Город оживал, слышались людские голоса, и даже смех.

Орлов свернул к выходу на улицу, мимо маленького стихийного рынка, где меняли всё подряд на съестное, и неожиданно приметил детскую фигурку на краю площади. Девочка. Зимнее ещё пальтецо, ветхое и заношенное, худенькие ножки - нитяные чулки с морщинками и стоптанные ботиночки. Голова обмотана платком, а на спине котомка - ребёнок стоял к офицеру спиной. В другое время прошёл бы мимо, своих забот полно, но сейчас, когда в голове постоянно крутились вопросы о диверсантке (почему-то Орлов не сомневался, что находится на верном пути), невольно сбавил шаг и приблизился к одинокой фигурке.

– Девочка, а что ты стоишь тут одна? Где родители?

Она обернулась как-то неловко, полубоком, правая рука сжимает воротник пальто, а левую не видно. Лицо прикрыто платком, только глаза блестят, но выражения не разобрать. Испугана?

– Мамку жду, дядечка. Она на рынок пошла, вещи на продукты поменять, а мне велела ждать здесь.

– А что замоталась с ног до головы? Даже носа не видно...
– Лейтенант улыбнулся. Он расслабился - девочка ждёт мать с рынка, что может быть естественнее? Бдительность, это хорошо, а вот мнительность - плохо.

– Хвораю я, дядечка. Мамка кутает...

– Так весна же, посмотри!
– развеселился Николай.
– Подставь лицо солнышку, оно всю хворь выгонит! Ну-ка, давай...

И шагнув, потянулся, чтобы опустить платок ниже. И даже коснулся ткани, немного сдвинув её, но тут же отдёрнул руку от острой боли в запястье. Только и успел различить родинку под левым глазом, да недетский какой-то, слишком серьёзный взгляд серых глаз. Осознать в полной мере происходящее он не успел. Колени подогнулись, и сильное, тренированное тело лейтенанта Госбезопасности рухнуло навзничь в пыль мостовой. Он попробовал пошевелиться - не получилось. Руки и ног занемели, сделались ватными, организм перестал подчиняться воле. Только дыхание сохранилось, да шумное биение крови в висках.