Обнажив головы и перекрестившись, мужики взяли по кусочку мяса и принялись за еду. Бабы смотрели издали, сложив руки на груди.

Срамппа-Самппа дал Хуоти кусочек мяса и велел ему бежать в часовню звонить в колокола. Пирттиярвский звонарь был уже старым и дряхлым, в груди у него сидела какая-то хворь и на него то и дело нападал кашель. У него не хватало иной раз сил даже подняться на колокольню. Хуоти и раньше приходилось звонить за него, и сейчас он с радостью побежал выполнять просьбу старика.

На склоне кладбищенской горы продолжался обряд задабривания владыки леса. Вскоре от барана осталась лишь кучка костей. Шкуру забрал владелец барана Кузьма Ахонен, Срамппа-Самппа снял с пояса полотенце, завернул в него кости и швырнул их на кладбище под ель, сердито крикнув:

— Вот и тебе, чтобы ты не голодал и скотину не пугал…

Участники жертвоприношения уже начали расходиться по домам, когда от часовни донеслись глухие, размеренные удары колокола — бум… бум… бум…

Деревенская часовенка выглядела почти новой. Ее построили лет десять назад. Это была третья по счету часовня в Пирттиярви. Первую сожгли враги, пришедшие из-за водораздела. О ней в народе хранилось предание. Однажды во время «воровских войн» в Ильин день на деревню неожиданно напали враги и подожгли часовню, хотя в ней было полно молящихся. Несколько деревенских девушек в это время направлялись на игрище. Чтобы не попасть в полон, они бросились в залив и утонули. В память об этом трагическом событии на деревенском кладбище поставили грубо вытесанный каменный крест, теперь весь замшелый. Вторая часовня сохранилась, но давно уже пришла в ветхость. Когда она была еще более или менее крепкой, старый Петри купил ее у деревенской общины за три рубля двадцать копеек и устроил в ней сеновал. Но теперь она не годилась даже для этой земной цели.

Бум… бум… бум…

На часовне было два колокола, большой и маленький. Сперва Хуоти звонил в большой колокол, тяжелый густой звон которого в тихую погоду был слышен далеко за заливом. В маленький колокол Хуоти начал бить только когда на прогоне появились поп и дьякон. Чем ближе подходил священник, тем чаще бил Хуоти в маленький колокол, время от времени дергал и за веревку, привязанную к языку большого колокола.

Тринь-трань, тринь-трань, бум…

Хуоти перестал звонить, когда священник с дьяконом вошли в часовню. Спустившись вниз, он встал возле двери рядом с Срамппой-Самппой. Звонарь держал в руке тарелку, в которую Хилиппа и еще кто-то из зажиточных крестьян положили несколько копеек.

На стене часовни висело в ряд больше десятка икон. С потолка свисала стеклянная люстра, пожертвованная для часовни Хилиппой. Ну и двуличный этот Хилиппа! Сам все свои дела делает в Каяни и дичь обычно возит туда, только изредка ездит за покупками в Кемь. Из Каяни выписал газету «Кайнуун Саномат», которую читает по складам. Младшего сына православный священник окрестил Иваном, а дома его стали звать Ханнесом. По всему видно, что Хилиппу привлекает Финляндия.

Но сам Хилиппа все же считал себя православным и в честь трехсотлетия дома Романовых купил эту люстру, которая теперь висела в часовне.

На амвоне стоял облаченный в парчовую рясу с широкими рукавами отец Гавриил, или поп Кавро, как его звали в приходе, и, повернувшись спиной к молящимся, вещал на церковнославянском языке что-то о чудесах Ильи-пророка.

Хуоти слушал внимательно, но почти ничего не понимал. Взрослые тоже не понимали проповеди, которую священник читал на незнакомом им языке и к тому же хриплым голосом. Поэтому большинство людей собралось в избе Хёкки-Хуотари послушать проповедь староверки Окку, а в часовне молящихся было мало. Поп повернулся к своим слушателям и Поднял над головой толстую книгу в кожаном переплете. «Неужели и в ней есть эта картинка?» — мелькнуло у Хуоти, и он даже содрогнулся, вспомнив увиденное утром красочное изображение ада.

Обед стоял на столе, когда Хуоти пришел домой. Вкусно пахли свежие калитки и лепешки. Они были испечены из муки, которую получила бабушка за свою ворожбу. Не будь этой муки, на столе Пульки-Поавилы в этот Ильин день вряд ли появились бы калитки и лепешки. Хуоти сел в конце стола, рядом с матерью. На другом конце, у окна, сидел отец, напротив него — зять. Через стол было перекинуто полотенце, оба конца которого были вышиты красными нитками. Зять то и дело вытирал о полотенце сальные руки. А Хуоти свои пальцы просто облизывал.

Дверь тихо скрипнула. В избу вошла девочка.

— Хлеб-соль, — сказала она дрожащим голосом и осталась выжидающе стоять у порога.

Хуоти взглянул на девочку и тут же опустил голову, словно стыдясь чего-то. На душе вдруг стало нехорошо…

В Пирттиярви было много бедных семей. Но, пожалуй, беднее всех жила семья Охво Нийкканайнена, изба которого стояла чуть в стороне от остальной деревни. Очень редко видели в этой семье чистый хлеб. Раньше, когда Охво был здоров, они еще кое-как перебивались. Но однажды осенью, перевозя сено Хилиппы, Охво провалился под лед и у него так разболелись суставы, что он даже с постели не мог подняться. Пришлось его семье жить на подаяния. Старшая дочь Палага пошла батрачить к Хилиппе, но помощи от нее пока что не было — она все еще отрабатывала прежние долги. И детей бог дал Охво, как нарочно, целую дюжину. Его жена опять была на сносях и не могла сама идти просить милостыню, поэтому и сунула суму в руки дочери Наталии.

В пушистые, черные как смоль косички Наталии вместо ленты была вплетена суровая льняная нитка. На латанном-перелатанном отцовском пиджаке была одна-единственная большая пуговица от какого-то старого пальто, а остальными пуговицами служили почерневшие деревянные палочки.

— Христа ради, — чуть слышно сказала Наталия и с мольбой взглянула большими черными глазами на мать Хуоти, подававшую на стол горячие лепешки.

Доариэ взяла со стола кусок лепешки и протянула девочке.

— Спасибо, — прошептала Наталия, положила лепешку в сумку и удалилась так же робко, как вошла.