Положив коробочку с солью на полку, Хуоти стал сбивчиво рассказывать бабушке о важном финне, который гостит у Малахвиэненов.

— Обещал зайти к нам…

Бабушка словно и не слышала, что он сказал. Она продолжала заговаривать:

Хуоти выглянул в окошко.

— Идет! — крикнул он испуганно, увидев, что финн направляется к ним.

Микки подтянул штанишки и стал качать сплетенную из дранки зыбку, висевшую на перекинутой через воронец оглобле. В люльке спала Насто.

Окажись Пулька-Поавила дома, он бы узнал этого господина. И финн его тоже бы узнал… Войдя в избу, незнакомец снял шляпу и по финскому обычаю, не перекрестившись, сразу прошел в передний угол, где сидела бабушка.

— Пришел, как нехристь, не перекрестившись, — заворчала бабушка.

Хилиппа предупреждал своего гостя, что Мавра держится старых обычаев и с ней надо быть осторожней. Пытаясь сгладить невыгодное впечатление, которое он произвел на старую хозяйку, финн стал оправдываться:

— У нас другая вера, чем у вас, — заговорил он вкрадчиво. Разглядывая икону, он подумал про себя, что православный бог — это всего-навсего лишь намалеванный на деревянной доске идол и что в такого идола и верить не стоит. Вслух же он сказал, словно извиняясь: — У нас, видите ли, креститься не принято.

Потом гость рассказал, откуда он и зачем прибыл в Карелию, говорил о каком-то финляндском литературном обществе, а сам, поглаживая вечное перо, все время думал, с какого конца ему приступить к делу.

— Вы знали сына Архиппы Перттунена Михкали из Латваярви? — спросил он.

— Конечно, хорошо знала.

Бабушка оживилась и стала подобревшим голосом рассказывать, как она со своим покойным мужем заготовляла ягель в лесу поблизости от Латваярви и как однажды осенним утром в те же места пришел за ягелем Михкали с женой.

— Бывало, сидим в избушке, а он целый вечер рассказывает сказки и руны поет. Ох, было у Михкали что рассказать, и песни хорошие знал он, — вспоминала бабушка.

— Вы, наверно, тоже много песен и сказок сохранили в своей памяти? — спросил гость, придвигаясь ближе к Мавре.

— Где уж мне, бабке убогой, старушке дряхлой, — уклончиво ответила бабушка. — Пару плохоньких строчек, три коротеньких песни, шесть сказок скучных… Вот все, что я знаю, что я помню. Нечего мне сказывать, нечего в памяти хранить.

Финн достал из внутреннего кармана записную книжку в клеенчатом переплете. Он думал, что Мавра будет ему рассказывать все, что знает и помнит, но бабушку не так легко было уговорить. Она не отказывалась и не соглашалась. Она привыкла рассказывать сказки и предания вечером, в сумерки, когда все дневные дела сделаны.

— Кто ж это сказки среди бела дня рассказывает, — указала она, собираясь встать.

Гость снял пенсне.

— Ну хотя бы одну сказку, — попросил он. — Вашу сказку напечатают в книге. Люди прочитают ее. Я могу заплатить вам…

И он звякнул кошельком.

То ли деньги смягчили бабушку, то ли она просто решила уступить, но она начала рассказывать:

— Жили-были старик и старуха. Было у них три сына…

Финн нацепил пенсне и стал записывать.

— … А в пороге пенистом, меж скользкими камнями, лежала щука, — продолжала бабушка. — Ивана-пепельник вскочил ей на спину и…

Гость так увлекся, что стал тихонько насвистывать.

— Чего беса кличешь? — возмутилась бабушка.

Магистр не сразу понял, что случилось. Потом снял пенсне и растерянно пробормотал:

— Простите.

Но такое бабушка не могла простить.

— Греха не боится, беса зовет, — ворчала она, забираясь на печь.

Мать с невозмутимым видом, словно не замечая, что произошло, стояла перед печью, помешивая на шестке кашу, в которую бросила щепотку взятой в долг у Хилиппы соли.

С улицы донесся звонкий смех. Хуоти выбежал на крыльцо.

По прогону веселой гурьбой шли деревенские мальчишки и девчонки, кто с корзинкой в руках, кто с лукошком под мышкой.