Меня озарило: она понимала то, что было ей интересно. Светленькая жена паралитика ей чем-то не приглянулась — не тратила на нее умственные усилия. Разум — это интерес, понял я, концентрация внимания, интенция. Дуля сочувствовала Рае и Гере, и потому с ними становилась проницательна. Понимала, что они в глубине души допускали, что у них ничего не получится и Рая из дома престарелых уже не выберется никогда. Понимала, что сами они не попросят Валю замолчать, взяла это на себя. Эти не такие уж простые вещи нужно было и вообразить и осознать, и Дуля эту работу совершала, а Валя вот, к примеру, — нет, его воображение в этом направлении не работало, внимание не концентрировалось.

— Чего ей волноваться? — ответил он. — У мамы Альцгеймер, а у Раи инсульт. Это разные болезни. Инсульт — это ерунда. Тут всех на ноги ставят. Все будет хорошо.

Считал себя чутким утешителем. Дуля так не считала. Но промолчала, и пришлось сказать за нее:

— Тебе легче, что ты всем рассказываешь? (Валя первым стал мне тыкать).

— Могу не говорить.

— Правда можешь? Или только обещаешь?

Помолчав, Валя сказал:

— Она меня сегодня ударила.

— Как?!

— Не хотела есть и как даст рукой по ложке. Все на передник. Немножко простыню залила. И смеется. Смотрит мне в глаза и хохочет. А говорят, не соображают.

Гера посмотрел озадаченно. В хохоте безумной старухи он сообразительности не увидел. А мы с Дулей видели: старуха шкодничала и злобствовала, но чувства ее были нормальны и поведение адекватно.

Я уже не боялся немного опоздать утром — Дуля была под присмотром Раи. Та могла успокоить ее, не поднимаясь с кровати. Когда я вошел в палату перед самым завтраком, Дуля была искупана, лежала на спине и… читала газету.

— Ты читаешь?!

Она и не заметила моего изумления:

— Рая дала.

Я выскочил на крыльцо. Руки дрожали. Покурил и помчался назад. Дуля держала газету на весу, в дрожащих руках, буквы должны были прыгать перед ее глазами — я сам, наверно, прочесть бы не смог. Это колоссальная умственная работа: ловить глазами прыгающие буквы, терять строчку и снова находить, и так прочесть всю страницу. Дуля же не устала, и вообще она выглядела свежей и здоровой.

Она получала лепонекс, его давали по схеме, написанной Гинзбург в «Гилель Яффе»: добавляли по полтаблетки каждые три дня. Мы еще не вышли на дозу, а результат был поразительный.

Пока разговаривал с Раей, Дуля отложила газету и ждала. Научилась ждать! Ей было хорошо — светлая палата, симпатичная Рая, я рядом. Спросила:

— Где ты был?

Ее впервые заинтересовал этот вопрос. Она стерла в памяти самую мысль о доме, давно не спрашивала о внуках и, естественно, не понимала, куда я исчезаю ночью. Признать существование дома значило для нее понимание всего, что с ней случилось. Забвение было защитой. До сих пор я боялся ломать защиту, но теперь, увидев улучшение, решился:

— Я спал. Меня же ночью нет, правда? Ты же не волнуешься, когда ночью меня не видишь? Я каждую ночь уезжаю спать.

— А зачем? — настойчиво допытывалась она. — Тут есть кровать.

Круглое ее лицо было серьезно, как у пятилетней девочки. Я сказал:

— Домой уезжаю. Я сплю дома.

— Дома? — недоуменно переспросила Дуля. Хотела что-то уточнить, но раздумала. У нее была своя хитрость, подсказывающая ей, что не все надо знать, а незнание надо скрывать, чтобы не выглядеть слабоумной.

— У нас с тобой есть дом, — сказал я, — а здесь не дом, а больница, а потом мы поедем домой, но сейчас об этом не надо думать.

— Я не думаю, — простодушно заверила она.

Я просмотрел газету. Там был рассказ о любви. Героиня беззаветно любила некоего Андрея, сделала его преуспевающим, но его увела другая женщина, он ушел к той, а потом случилась дорожная авария, он стал инвалидом, другая женщина от него ушла, а героиня ухаживала за ним, хоть настоящей духовной близости уже не было… Что-то в таком духе.

— Ты и рассказ прочла?

— Так, не все.

— Неинтересный? — небрежно спросил я, как если бы вел с ней обычный наш разговор о литературе.

Дуля стала пересказывать. Она в самом деле прочла. И она всегда пересказывала плохо. Даже на удивление плохо. Как, впрочем, говорят, и я сам. Нам с Дулей это было неважно, мы друг друга понимали. Важно было отношение. И я его уловил — насмешливое к автору. Дуля опять ставила меня в тупик. Я считал до сих пор, что тонко оценить прозу — более сложная интеллектуальная работа, чем связный пересказ сюжета. Неприятно поразило, что она пересказывает, как школьница на экзамене, — не впечатление и не отношение, а вызубренный урок. С одной стороны, у нее хватало ума понять, что я устраиваю экзамен, с другой — уже не считала это для себя оскорбительным. Я вообразил, как с ней будут разговаривать психиатры или родная дочь, и настроение испортилось. Они ее сделают слабоумной в несколько дней. Она подыграет им из вежливости.