Он тоже замирает на месте. Опустив руки к бедрам и совершено не прикрывая свою наготу, босяк стоит посреди моей лужайки, глядя на меня так, словно владеет миром.

– Скажешь, что нет, Тортик Гекльбери?

Жар заливает мою кожу. Шагаю прямо к нему - ну, не очень близко - я всё еще побаиваюсь вони. Но достаточно близко, чтобы признать, что парень хорош собой. Если отбросить всю мишуру, налитые кровью темные глаза, другую похмельную хрень и то, что он туповат, то эти длинные ресницы и черты лица заставили бы обзавидоваться любую девушку. Отчего лично я становлюсь еще злее.

– Послушай, чувак, преследование женщины голышом можно расценить как акт сексуального устрашения.

Он фыркает.

– Это многое говорит о твоей сексуальной жизни, Элли Мэй. Но не волнуйся. Даже если бы я не был заинтересован в тебе, во мне нехилая порция виски, которая заставит член поработать, так что ничего не мешает нам прямо сейчас.

– Многое мешает, ясно?
– я морщу нос, отказываясь опускать взгляд ниже.
– И ты говоришь о моих сексуальных недостатках.

Вина мелькает в его глазах, и, могу поклясться, он хочет засмеяться. Но вместо этого усмехается, изгибая губы от раздражения.

– Дай мне часик и немного кофе, и затем можем поговорить обо всем, о чем захочешь.

– А дальше ты попросишь еще и завтрак.

Его лицо озаряет наглая улыбка.

– Ну, раз уж ты об этом упомянула...

– Знаешь, что раздражает меня сильнее всего?
– выкрикиваю я.

Его густые темные брови сходятся на переносице, словно парень смущен.

– Что?

Он произносит это не как ответ на вопрос, а так, словно не расслышал меня. Но я всё равно отвечаю.

– Ты мог поранить кого-то еще. Мог ранить меня или какую-то бедную душу по дороге сюда, и всё из-за вождения в пьяном виде, - печаль запускает свои пальцы в мое сердце.
– Ты мог разрушить жизни, оставить людей собирать себя по кускам.

Он бледнеет, и эти нелепые ресницы опускаются на его щеки, когда парень моргает.

– Ты хотел себя убить?
– выкрикиваю я.
– Сделай это каким-то другим способом...

Мой голос стихает, когда рычание покидает его уста, и босяк, в чем мать родила, скалится на меня. Он делает уверенный шаг в моем направлении, словно и правда собирается подойти, но затем останавливает себя.

– Не смей... Ты даже не имеешь понятия, что я...
– его лицо становится серым, когда парень опускает взгляд на меня с высоты своего роста.

Мы смотрим друг на друга, пока он просто стоит, покачиваясь на одном месте, такой слабый и дрожащий, его ярость бурлит на поверхности, переполняя взгляд.

Это полная боли ярость ловит меня в западню, отвлекает от предупреждающих сигналов.

– Ты не знаешь...
– он судорожно сглатывает.

И только тогда до меня доходит, что я попала. Я отпрыгиваю назад, но уже слишком поздно. Мой заезжий босяк наклоняется вперед и валится. Всем весом прямо на меня.

Шок сковывает меня в этот мучительный момент. А затем запах вони снова поражает ноздри. Я заставляю себя поднять взгляд и встретиться лицом к лицу со своим мучителем. Тысячи проклятий проносятся у меня в голове, но только одно предложение вырывается через стиснутые зубы.

– Я тебя ненавижу.

Киллиан

Обычно, когда женщина говорит тебе, что ненавидит тебя, при этом глядя холодным смертоносным взглядом, в дальнейшем она постарается избежать всевозможных контактов.

Но не Элли Мэй. Она и ее адский шланг с водой.

Ладно, я просто наговариваю на нее, так как, возможно, у нее есть причина меня ненавидеть. Очень весомая причина.

Но я не извинялся ни перед кем уже несколько лет. И хоть тоненький голосок в голове и говорит, что настало время это сделать, виски всё еще плещется в моей голове, заглушая этот тихий совет. Черт, всё во мне и вокруг сейчас плещется - земля, мой разум, кровь. В ушах звенит.

И я иду ко дну. Знаю это. С удивлением осознаю, что моя мучительница делает шаг вперед, а не назад, и ее руки обнимают меня. Поддерживают.

Удачи тебе с этим, сладенькая.

Я слышу ее проклятья, ощущаю, как пружинят ее колени под моим весом. И вместе мы падаем. Думаю, я смеюсь. Но не уверен. Всё выцветает. Особенно то, чего я хочу.

Мир - размытое пятно. Вода льется на мое лицо. Снова. Ебаный в рот, это раздражает.

Отворачиваясь, я стараюсь вытереть лицо, но руки не работают, как следует. Всё тело кажется резиновым и тяжелым.