Я продолжал осматривать комнату, пытаясь справиться с поднимающейся к горлу тошнотой.

Пылинки размером со снежные хлопья плавали в лучах света.

– Что это? Вы видели?
– произнесла Элизабет.

Да, я видел. Стены были измазаны какой-то вязкой жидкостью, которая засыхала в прозрачную плёнку.

Она напоминала слизь из носа, но было такое чувство, что сочилась она прямо из стен.

И это ещё не всё.

Обои и деревянные панели были изрезаны, словно кто-то исцарапал их ножом... И большим.

Эти отметины были повсюду.

Неровные царапины, проникавшие до самой штукатурки.

– Что это такое?
– спросила Элизабет.

– Я... Я не знаю, - признался я. -Может, сюда на спор забирались дети. Вот и...

Это было слабое объяснение, и я это прекрасно понимал.

Но я должен был что-то ответить, и возможно, мне даже удалось бы убедить в этой брехне Элизабет, но тут мой фонарик начал гаснуть.

Словно батарейки разрядились, только вот я поставил новые перед тем, как сюда отправиться.

Я ударил фонариком по бедру, и свет заморгал и снова загорелся, но оставался теперь тусклым, неярким.

И теперь у меня не просто тошнота к горлу подкатила; сейчас все мои внутренности хотели выплеснуться от ужаса наружу.

Я схватил Элизабет за руку и дернул её обратно к двери.

Я схватился за ручку... Дверь была заперта.

Я дёрнул её, повернул несколько раз, но дверь была заперта крепче, чем пояс целомудрия на моей незамужней тётушке. Без шансов.

– Лу..., - начала Элизабет.

Да, я тоже это почувствовал.

Мы здесь были не одни. Клянусь, не одни.

Здесь было что-то ещё, и я чувствовал, как из темноты к моему горлу тянутся бесплотные руки.

Я крикнул Гиббонсу, но тот либо не слышал нас, либо не хотел слышать.

В этот момент латунная дверная ручка раскалилась, причём настолько сильно, словно кто-то поднёс к обратной стороне двери паяльную лампу.

Я бросил фонарик в соткавшуюся напротив нас тьму, и он во что-то попал.

Не знаю, во что.

Но что-то густое.

Фонарик ударился во что-то с глухим звуком, словно угодил в тыкву.

Мы оба услышали сухой шорох, будто по полу тянули изъеденную молью паутину.

А затем скользящий звук, словно из стен вылазило с десяток питонов.

И запах... Боже, мерзкий, тяжёлый, как хранящееся в сарае органическое удобрение.

Сам мрак был неправильным, и я это знал.

Он был слишком густым, слишком плотным; он клубился вокруг нас, тёк и сочился, кружил и поднимался.

– Скиталец Тьмы, - произнесла Элизабет, намекая на бредовые записи в дневниках её брата, на существо, притаившееся в полной темноте.

Но вот в тот момент мне не нужно было много доказательств.

Я выхватил свой калибр .38 и выпустил несколько пуль в направлении звука.

Выстрелы прозвучали в комнате, как раскаты грома, а во вспышках выстрелов мы увидели нечто большое, выползающее из стены; что-то вроде нитей и веревок из серой ткани, образующих громадную, безымянную фигуру.

Я чуть не обмочился.

Я схватил Элизабет за руку и бросился к заколоченным окнам.

Это существо извивалось, увеличивалось в размере, и мы слышали, как оно ползёт и колышется.

– Свет!
– закричала Элизабет.
– Оно боится света!

Умная девочка.

Я как раз подумал о том же.

Я засунул пистолет в карман пальто и начал изо всех сил дёргать за приколоченные доски.

А за нашими спинами из темноты поднималась живая громада теней.

Было слышно, как она касается стен и потолка, поднимая перед собой большую волну горячего зловония, как вырывающийся из литейной печи воздух.

И тут у меня получилось оторвать одну из досок, и в комнату проникли несколько лучей полуденного солнца, вспоровшие окружающую нас темноту, как острые клинки.

Раздался оглушительный визг, словно кто-то наступил на крысу.

Очень большую крысу.

И вместе с воем тени отпрянули, а я только этого и добивался.

Я отшвырнул оторванную доску и принялся за другие, пока всю комнату не залил дневной свет.

Существо исчезло.

На стенах и на полу осталась розоватая слизь, запахом напоминающая свежеразделанного борова. Но на этом всё.