— Самосознания нет. Джакузи не осознает, что ей хорошо, в отличие от нас.

— Я думала, самосознания не существует…

— Самосознание нельзя пощупать, но есть то, что мы называем личностью. Мы постоянно выдумываем это, так же как вы — свои истории.

— Значит, наша жизнь — выдуманная история?

— В каком-то смысле да. Мы включаем неиспользованные способности своего мозга и сочиняем истории о самих себе.

— Но мы же не можем придумать собственную жизнь, — возражает Хелен. — С нами происходят одни вещи и не происходят другие — но мы не способны за всем уследить. Вы не читали об этом несчастном французе с «синдромом заморозки»?

— Да, очень интересно.

— Ведь он же не мог предугадать такую кошмарную ситуацию.

— Но дал достойный отпор обстоятельствам. Его можно называть героем.

— Но не доказывает ли это существования духа или души?

— С какой стати?

— Ну, мужество человека, его стремление к общению…

— Да, все это великолепно… но перед нами всего-навсего мозг, обрабатывающий информацию. В этом нет ничего сверхъестественного. В «машине» нет никакого «духа».

— Дух — затасканное слово. Подразумевает нечто фантастическое и нереальное. Я верю не в духов, а в души.

— Бессмертные души?

— Не знаю, — говорит Хелен, болтая в воде ногой.

— Я еще могу согласиться со смертной душой. Этим словом можно назвать наше сознание. Однако Декарт верил в то, что у него есть душа, потому что он без труда мог представить свой мозг, существующий и мыслящий отдельно от тела. Ведь именно эту способность приписывают духам?

— Но разве этот француз, забыла как его зовут… Боби, не мыслил отдельно от тела? Ведь его тело было полностью парализовано.

— По-моему, он мог видеть одним глазом и слышать. И в любом случае мозг — часть тела.

Немного помолчав, Хелен говорит:

— Вы что-то говорили о способностях нашего мозга?

— Да, по своим размерам человеческий мозг превосходит мозг других животных, живущих на планете. Наша ДНК всего на один процент отличается от ДНК шимпанзе — наших ближайших сородичей, но наш мозг в три раза больше. Вероятно, это дало нашим предкам огромное преимущество в эволюционной цепи. Мы научились изготавливать оружие, общаться на вербальном уровне и решать проблемы, используя «программное обеспечение» своего ума, а не просто инстинктивно реагируя на раздражители. Мы пошли дальше четырех действий.

— Каких действий?

— Драться, есть, убегать и… спариваться.

— О… — Хелен смеется.

— Но большие размеры человеческого мозга не соответствуют нашим эволюционным преимуществам перед другими видами. Я называю это «свободным пространством». Первобытному человеку достался сверхсовременный компьютер, с помощью которого он решал простейшие задачи. Рано или поздно он начинает играть с ним и обнаруживает, что тот способен на большее. Подобную операцию мы проделали со своим мозгом. Мы создали язык. Стали размышлять о смысле собственного существования. Мы осознали себя как существо, наделенное прошлым и будущим, индивидуальной и коллективной историей. У нас появилась культура: религия, литература, искусство, закон… наука. Но самосознание обладает одним недостатком. Мы знаем о том, что умрем. Представьте себе, какой страшный шок пережил неандерталец или кроманьонец, когда вдруг понял, что в один прекрасный день он превратится в кусок мяса. Львы и тигры об этом не знают, макаки тоже. А мы знаем.

— Слоны тоже должны об этом знать. У них есть свои кладбища.

— Я думаю, это миф, — говорит Ральф. — Человек разумный — единственный вид в истории эволюции, осознающий то, что он смертен. Как же он, по-вашему, на это отреагировал? Придумал легенды, объясняющие, как он попал в этот мир и как отсюда уйдет. Изобрел религию, похоронные обряды, мифы о жизни после смерти и бессмертии души. С течением времени эти легенды становились все более изощренными. Но на определенном этапе развития (по эволюционным меркам, совсем недавно) возникла наука, которая поведала свою историю о том, как мы попали в этот мир, и эта история оказалась гораздо правдоподобнее и одержала победу над религией со счетом 6:1. Большинство мыслящих людей уже давно не верят в религию, но по старинке цепляются за некоторые утешительные понятия, например, «душа», «жизнь после смерти» и тому подобное.

— И это вас раздражает? — говорит Хелен. — То, что некоторые люди упорно продолжают верить в «духа в машине» вопреки всем философам и ученым, отрицающим это?

— Я бы не сказал, что это меня «раздражает», — говорит Ральф.

— Нет, раздражает. Такое впечатление, будто вы готовы стереть эту веру с лица земли, подобно инквизитору, стремящемуся покончить с ересью.

— Я просто считаю, что мы не должны путать мечты с реальностью, — говорит Ральф.

— Но вы же соглашаетесь с тем, что у каждого из нас есть свои личные, тайные мысли, известные только нам одним?

— Да.

— Вы допускаете, что даже сейчас мои ощущения от горячей воды и звезд над головой отличаются от ваших?

— Я понимаю, к чему вы клоните, — говорит Ральф. — Вы хотите сказать, что существует нечто, присущее только вам или только мне, — некое переживание, свойственное только мне или вам, которое невозможно объективно описать или объяснить. И его можно назвать нематериальным «я», или душой.

— Полагаю, что так оно есть.

— А я думаю, что это тоже механизм. Виртуальный механизм внутри биологического.