Жюль Верн читал эту критику и посмеивался в бороду.

— Но ведь они правы, — сказала как-то Онорина. — Ты и в самом деле что-то напутал в своём романе. Это на тебя не похоже. На островах Тихого океана не могут жить обезьяны, а у тебя…

— Могут, — лукаво улыбаясь, произнёс Жюль Верн. — Мой остров — таинственный остров, дорогая моя!

И, многозначительно грозя пальцем, повторил:

— Таинственный остров, Онорина! Вот, прочти письмо Корманвиля, — этот человек понял то, что я хотел сказать. То, что я уже сказал. Сейчас я заканчиваю «Михаила Строгова»; в этом романе я уже ничего не перепутаю. У меня есть великолепная карта Сибири, список всех деревень, сёл и даже шоссейных дорог!

— Ты сказал: «В этом романе я уже ничего не перепутаю». Значит, в «Таинственном острове» всё же перепутал!

— В тебе, мой друг, погибает талантливый юрист, — шутя заметил Жюль Верн. — Как жаль, что нет моего Барнаво!..

Заканчивая «Михаила Строгова», Жюль Верн конспективно набрасывал очертания нового романа, который должен был называться «Гектор Сервадак». Этцель ждал. Два романа в год — ничего не поделаешь. Очень часто наука отходила в сторону и на сцену выступали юмор в соединении с теми элементами, которые Жюль Верн унаследовал от Дюма. Этцель не шутя говорил, что на месте Жюля Верна он давал бы три романа в год, и при этом ссылался на плодовитость Бальзака, Диккенса, Гюго.

— Вы будете иметь два моих романа в год, — сказал Жюль Верн Этцелю. — А сейчас я беру отпуск на два месяца, я должен заняться моим сыном Мишелем. Ему уже тринадцать лет. Он очень плохо усваивает физику и математику.

— И очень любит романы своего отца, — кстати добавил Этцель,

— Гюго он любит больше, чему я очень рад, — сказал Жюль Верн.

Однажды он спросил Мишеля:

— Кем ты хочешь быть, когда станешь взрослым?

— Читателем, папа, — не задумываясь ответил Мишель.

— Читателем! — рассмеялся Жюль Верн. — Это не профессия, мой друг! Надо чем-нибудь заниматься, чтобы приносить пользу обществу, своему отечеству.

— Я хочу быть таким читателем, чтобы это стало профессией, папа, — заявил Мишель.

— Только читать?.. — с нескрываемым беспокойством спросил отец,

— И путешествовать, и ходить в театры, и ловить рыбу, и принимать гостей, — ответил сын. — Разве плохо?

— Очень хорошо, но нужно трудиться для того, чтобы путешествовать, ходить в театры и принимать гостей.

— Жан, который живёт в начале бульвара, — назидательным тоном проговорил Мишель, — сказал мне недавно, что ты сам Гомер и два Дюма в придачу, а потому мне и не следует беспокоиться о будущем.

— Твой Жан говорит страшную чепуху, — строго произнёс Жюль Верн и погрозил сыну пальцами обеих рук. — Ты должен учиться, много и долго учиться, и уже только потом…

— А потом, — перебил Мишель, — я стану таким же, как и ты, папа!

— Это, пожалуй, было бы неплохо, — задумчиво проговорил Жюль Верн. — Кое-что из моего материала я оставил бы и на твою долю.

Разговор был прерван приходом Гедо.

— Я за вами, — возбуждённо начал учёный. — Послезавтра произойдёт невиданное доселе событие: половина Парижа будет освещена электричеством. Да, да, электричеством! Русский инженер Яблочков изобрёл особую свечу: она даёт свет силою тока, бегущего по медным проводам. Просто и гениально! Просто потому, что гениально, гениально потому, что очень просто. Едем в Париж! Свечой Яблочкова осветят все магазины Лувра, площадь Оперы, Гаврский порт. Кто-кто, а Жюль Верн должен видеть эту диковинку!

Жюль Верн взял с собою в Париж сына. К шести вечера шестнадцатого ноября девять десятых жителей города устремились к центру. Конное движение приостановилось. Нарядно одетые парижане шли возбуждёнными толпами. В центре и на окраинах ещё горели газовые рожки, но большая площадь перед зданием оперы, магазины Лувра тонули во мраке. Заливались свистки полицейских. С неба на город глядели звёзды, удивлённо помигивая. В шесть вечера с площади Этуаль пустили ракету, толпа замерла, и вот спустя минуту все увидели друг друга, вся площадь вдруг, в одну сотую секунды, улыбнулась ослепительно и весело. Толпа ахнула, — такого ей ещё не показывали. В воздух полетели шляпы, котелки, трости. Мишель сидел верхом на отце своём, свесив ноги с плеч и обеими руками вцепившись в густую шевелюру. Гедо кричал:

— Да здравствует Яблочков! Привет русскому гению!

Площадь сияла, как в майский полдень. Каждому хотелось подойти ближе к зданию оперы, но частая цепь полицейских не пускала никого, обещая свободное движение через сорок минут. Гедо крикнул:

— Граждане! Писатель Жюль Верн хочет ознакомиться с этими волшебными лампочками! Дайте дорогу Жюлю Верну!

— Да здравствует наука! — крикнул Жюль Верн во всю силу лёгких. — Да объединит она народы мира!

Спустя три года на страницах французского журнала «Электрический свет» была напечатана статья: