За что?
вернуться

Солженицын Александр Исаевич
Шрифт:

До начала навигации оставался месяц.

ПОЭЗИЯ

Анатолий Жигулин

О судьбе Анатолия Владимировича Жигулина нет нужды говорить подробно: он сам рассказал о себе в своих стихах и прозе. Напомним лишь, что А. Жигулин родился в Воронеже в 1930 году. Потомок декабриста и поэта В. Ф. Раевского, он подтвердил своей жизнью неслучайность такого родства. В ставшей бестселлером книге «Черные камни» А. Жигулин рассказал о юношеской подпольной антисталинской организации, за участие в которой в 1949 г. начал путь по кругам гулаговского ада: тюрьмы, лагеря Прибайкалья, Колыма. Реабилитирован в 1956 году. Живет в Москве.

Россия Бога не забыла…

Из больничной тетради

[48]

Ничего не могу и не значу. Будто хрустнуло что-то во мне. От судьбы получаю в придачу Психбольницу — К моей Колыме. Отчужденные, странные лица. Настроение — хоть удавись. Что поделать — такая больница И такая «веселая жизь». Ничего, постепенно привыкну. Ну, а если начнут донимать, Оглушительным голосом крикну: — Отъе… вашу в Сталина мать!.. Впрочем, дудки! Привяжут к кровати. С этим делом давно я знаком. Санитар в грязно-белом халате Приголубит в живот кулаком. Шум и выкрики — как на вокзале. Целый день — матюки, сквозняки. Вот уже одного привязали, Притянули в четыре руки. Вот он мечется в белой горячке — Изможденный алкаш-инвалид: — Расстреляйте, убейте, упрячьте! Тридцать лет мое сердце болит! У меня боевые награды, Золотые мои ордена… Ну, стреляйте, стреляйте же, гады! Только дайте глоточек вина… Не касайся меня, пропадлина!.. Я великой победе помог. Я ногами дошел до Берлина, А назад возвратился без ног!.. — Ну-ка, батя, кончай горлопанить! Это, батя, тебе не война!.. — Отключите, пожалуйста, память Или дайте глоточек вина!.. Рядом койка другого больного. Отрешенно за всей суетой Наблюдает глазами святого Вор-карманник по кличке Святой. В сорок пятом начал с «малолетки». Он ГУЛАГа безропотный сын. Он прилежно глотает таблетки: Френолон, терален, тизерцин. Только нет, к сожалению, средства, Чтобы жить, никого не коря, Чтоб забыть беспризорное детство, Пересылки, суды, лагеря… Гаснут дали в проеме оконном… Психбольница — совсем как тюрьма. И слегка призабытым жаргоном Примерещилась вновь Колыма… Только здесь, в этом шуме и гвалте, Есть картинки еще почудней. Атеист, краснощекий бухгалтер, Ловит кепкой зеленых чертей. Ничего, постепенно привыкну. Было хуже мне тысячу раз. Оглушительным голосом крикну: — X.. ловишь ты их, педераст? …От жестокого времени спрячу Эти строки в худую суму. Ничего не могу и не значу И не нужен уже никому. Лишь какой-то товарищ неблизкий Вдруг попросит, прогнав мелюзгу: — Толик, сделай чифир по-колымски!.. Это я еще, точно, смогу. Все смогу! Постепенно привыкну. Не умолкнут мои соловьи. Оглушительным голосом крикну: — X.. вам в рот, дорогие мои!.. 1975

48

Полностью публикуется впервые.

«Дым струится, и сладкий, и горький…»

Дым струится, и сладкий, и горький. Дым далекие годы открыл. Курим с сыном цигарки с махоркой, Как я в лагере прежде курил. И припомнились долгие версты И костер, догоревший дотла… А свернуть-то цигарку не просто. Память пальцев скрутить помогла. Эта память со мною повсюду. С ней невзгоду легко приручить. Никогда я не думал, что буду Сына этому делу учить. 1992

«Россия Бога не забыла…»

Россия Бога не забыла. Хоть муки крестные прошла, Но все же свято сохранила Частицу веры и тепла. И от одной от малой свечки Зажглась могучая заря. И стало ясно: вера вечна, Как вечны солнце и земля. Старинной улицей московской С названьем новым и чужим Идем, спешим по кромке скользкой, К своим троллейбусам бежим. Еще февраль сгущает краски. Еще под наледью трава. Но близок день вселенской Пасхи, Пора святого торжества. И верба расцветает в банке В лучах нежаркого тепла. И дерзко церковь на Лубянке Звонит во все колокола. 1991

«Белый-белый торжественный снег…»

Белый-белый торжественный снег И холодная свежесть окраин. И машины стремительный бег. И рябины горят, не сгорая. И по-прежнему сердце влечет Эта радость равнины окрестной, Этот тонкий сверкающий лед У обрыва над речкой безвестной. Эта в поле сухая трава, Эта заметь у старого тына. Эти в первом снегу дерева. Больше прочих, конечно, рябина. 1991

«Храм белел сквозь черные деревья…»

Храм белел сквозь черные деревья, И хрустел вечерний темный снег. Улетело солнечное время, И умолк короткий летний смех. Лето, лето! Молодость и сила. И слеза живицы на сосне. Слава Богу, — все когда-то было И осталось памятью во мне. Долго ли продлится эта память, Эта тень деревьев на снегу? Многое могу переупрямить. Только время… Время — не могу! И когда меня осилит время И душа отправится в полет, Пусть белеет храм среди деревьев И далекий колокол поет. 1991

«Ах, мама, мама! Как ты пела, мама…»

Е. М. Раевской

Ах, мама, мама! Как ты пела, мама. Тебя уж нет, но голос твой во мне. Он все звучит и нежно, и упрямо, И сердце стынет в горьком полусне. В той тихой песне было много боли. Про черный омут, вербы, тростники, Про васильки, которые для Лели Вы собирали в поле у реки. Ушло навеки все, что было близко, Лишь васильков — косою не скосить. Забыл слова из песни материнской. Забыл слова, и некого спросить. 12.5.1998

«Мама! Дворянка Раевская…»

Мама! Дворянка Раевская. (Польша, двенадцатый век.) Древнему роду отместкою — Холмик без знаков и вех. Рядом сосна разветвленная. Легче могилу найти. Крона густая, зеленая — Метой поможет в пути. С Ирой и сыном Володею В город поедем опять. Родина, родина, родина! — Будут колеса стучать. Крест православный березовый Нежно поглажу рукой. Розовый, розовый, розовый Будет закат за рекой. 12.5.1998