В городе по этому поводу было немалое ликование. Сила Кузьмич опять попал в герои и на долгое время остался как бы символом обывательской оппозиций. Спрашивали его:

— И как вы, Сила Кузьмич, не обробели с этаким — прости, Господи, — чертом столь бесстрашно разговаривать?

Сила Кузьмич скромно ухмылялся:

— Сызмальства у меня, братец ты мой, привычка: молод был — на медведя с рогатиною ходил…

Другой помпадур, в подобном же случае, вздумал чересчур поднять свой генеральский голос. [344]

— Ваше превосходительство, — спокойно остановил его Сила, — не извольте на меня кричать. Я боюсь…

Помпадур, зарвавшись в нахрапе, вместо того еще повысил бас свой тона на два.

— Ваше превосходительство, я уже просил вас: пожалуйста, не кричите на меня, — я очень вас боюсь…

Помпадур, в самозабвении, пустил уже громовые раскаты.

— Ваше превосходительство! — заорал тогда благим матом и Сила. — Я себя не помню от страха! Извольте говорить со мною тихо! А не то — я окошко вышибу и к улице — «караул» закричу!!!

Помпадур — будто его свинчаткою по темени стукнуло — лишился на минуту дара слова. В сверкающих глазах красного, потного Силы он прочитал решительную готовность проделать скандал, которым грозит, во всей полности. Картина, что глава купеческого сословия, архимиллионер и первый во всей области землевладелец высунется из разбитого окна в генерал-губернаторском кабинете и будет вопить «караул», как будто генерал-губернатор его бьет или режет, — его превосходительству совсем не улыбнулась. Он смеялся, пошутил что-то в любезно-извинительном духе насчет своей военной горячности и нервности почтеннейшего Силы Кузьмича и заговорил прилично. А Сила Кузьмич утирался фуляром и юродски отдувался:

— Напугали же вы меня, ваше превосходительство! Еще бы немного, — право слово, хотел «караул» кричать!

Популярность Хлебенного в обществе была весьма широка. Интеллигенция льнула к нему нежно и раболепно, как к щедрому меценату и сильному прогрессисту-сочувствен-нику. Купечество его побаивалось, как властного самодура, но боготворило, как «своего». Бюрократия шипела на него тысячами змей, откровенно почитая его, в самом деле, каким-то современным аватаром Стеньки Разина. Но вдруг — Хлебенный как будто охладел ко всему тому… Отказался от общественных должностей, стал уединяться, читал какие-то книжки, которые тщательно прятал от своих домашних, часами сидел в задумчивости, вздыхал, утирался фуляром, бормотал:

— Не то-с!

— Что — не то, удивительный ты человек?

— Все не то-с… Все, что мы, например, делаем…

— Ты, — в газетах пишут, — из биржевого комитета ушел?

— Да-с… ни к чему-с… не то-с!

— Как же? А идея твоя — сплотить капиталистическую буржуазию? а мечты о купеческой конституции? а организация сословия в оппозиционное большинство?

Сила Кузьмич сплевывал на сторону и откровенно заявлял:

— Нешто-с из дерма-с конфекты-с делают-с?

— Поразглядел, значит, публику-то свою?

— Проверил-с… Ошибка моя была-с… Не то!

Интеллигентным идеологам, плясавшим около него, яко вокруг тельца златого, Сила давал много денег, но был с ними сдержан, осторожен, иногда даже холоден. В нем будто жила недоверчивость поколений в поддевке и сапогах бутылками к классу с двухсотлетней историей в немецком сюртуке и штиблетах. Из-за природного ума и хитрого юродивства было не разобрать: образован Сила или круглый невежда? По коммерческим своим делам ему смолоду пришлось часто и подолгу живать в Англии. Английским языком владел он очень хорошо и не скрывал того от знакомых, — но знал ли другие, неизвестно. Библиотек свою он держал под замком, не допускал в нее даже близких друзей. Читал охотно и много, но уединенно и — когда его спрашивали, что, — утирался фуляром и отвечал:

— Божественное-с. Как деды, так и мы-с. По сословию-с.

Постоянно менялись у Силы Кузьмича фавориты и фаворитки — случайные люди. Он привязывался то к талантливому литератору, то к энергичному земцу, то к вдохновенному сектанту, то к энтузиастке-сердобольнице какой-нибудь — на короткие сроки, но с пытливою страстностью, точно натуралист, обретший новый животный экземпляр, в котором ему чудятся еще не открытые данные, еще не изученные законы, способные сделать поворот в его науке или дать ей хоть толчок вперед. В подобных увлечениях Сила Кузьмич бывал широк беспримерно. По одному слову своих случайных людей он покрывал целые уезды школами, больницами, осушал болота, воздвигал обсерватории, учреждал стипендии, отправлял экскурсии в Камчатку или на Новую Землю, субсидировал бездоходные журналы и неидущие газеты, издавал многотомные сочинения, безнадежные к сбыту, основывал библиотеки и читальни, приобретал картины, статуи, кредитовал изобретения, театральные предприятия и всевозможные начинания искусства. Так продолжалось, покуда случайный человек не раскрывался ему весь до дна. И — в ту же минуту — становился он Силе Кузьмичу не нужен и неинтересен, словно найденный экземпляр обманул натуралиста, и тому теперь досадно, зачем он истратил столько времени, возясь с незначительным видоизменением обыкновеннейшей особи, которую случайный оптический обман показал ему за новую породу. И для разжалованного фаворита наглухо запирались и сердце, и карман Силы Хлебенного. Дон Жуан ди Маранья не переменил на веку своем столько любовных увлечений, сколько этот краснолицый, лысый, утирающийся фуляром Сила Кузьмич — увлечений людьми тех или других идей. В последнее время направление любопытств потянуло его в другую сторону.

— Рабочего человека узнать бы-с… — говорил он часто и с открытою тоскою.

— Будто ты, Сила Кузьмич, рабочих не знаешь? Весь век с ними возишься.

— Хозяйское знатье-с… А вот — как он сам по себе-с… внутре?

— Однако тебя считают чуть ли не первым на всю Россию знатоком рабочего быта? В комиссиях разных участвовать приглашают тебя, как сведущего человека, и мнения твои всегда бывают самые полезные…

— Чутьем действую-с. Нутро, значит, еще не вовсе позабыло, как дед рабочим был. Но знатья истинного — нет. Где же?.. Не то-с!.. И трудно-с, невозможно-с… Я хозяин, он рабочий, — как теперича, с какой стороны мне к нему по-дойти-с? Овраг-с!