– Уфф, – облегчённо вздохнул Сергей Сергеевич, – я-то думал, кто-то умер. Ну и что ты теперь собираешься поставить на себе крест, спиться, опуститься, превратиться в маргинала? Посмотри на себя – он с силой, которую трудно было ожидать от его субтильного сложения, подволок Максима к зеркалу. – В голосе скрежетнуло железо: – Внимательно смотри. Не противно? Ты мужик или кто? Позволишь сломать свою молодую жизнь из-за глупой девицы? Чтобы однажды, встретив тебя на улице, она брезгливо отшатнулась и сказала: слава Богу, что я не связалась с этим парнем? Или ты возьмёшь себя в руки и докажешь всем и ей, что она совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда так поступила? Да она локти будет кусать, сама прибежит, в ногах валяться станет, а ты подумаешь, простить её или послать ко всем чертям! Я прав, Борис Анатольевич? – обратился за поддержкой.

– Абсолютно прав, Сергей Сергеич. – отозвался врач. – Баб до хрена.

Максим угрюмо молчал. Но, удивительное дело, боль стала отступать. Отчаяние понемногу сменялось мрачной ожесточённостью. Эти были люди правы. Евгения пожалеет, что так поступила с ним. Максим ещё покажет, на что способен. Выбьется, станет богатым и могущественным. Однажды они встретятся, но ему будет всё равно.

Тем временем Борис Анатольевич открыл саквояжик, вытащил запаянную ампулу и шприц.

– Что это? – Насторожился Максим.

– Не бойся, не яд. – Фамильярно похлопал по спине Сергей Сергеевич. – Лёгкое успокоительное. Один укольчик, и ты в полном порядке. Мыться, бриться, и за дело. Время не ждёт. Цигель-цигель, ай люлю. Закатывай рукав.

– А это обязательно? – Максим тоскливо покосился на шприц с длинной острой иглой.

– Вот только не говори, что боишься уколов, герой-любовник, – рассмеялся Сергей Сергеевич.

После инъекции Максим почувствовал странную опустошающую лёгкость вкупе с полнейшим пофигизмом – потрясающая анестезия для больной души. Ни радости, ни горечи – тупость и безразличие. Объяви в тот момент по радио ковровую бомбардировку – он ухом бы не повёл. Вместе с тем голова сохранила поразительную ясность мыслей, а тело – чёткость движений – никакой сонливости и заторможенности.

– Классное средство. – Сказал Максим. – Я бы приобрёл парочку ампул.

Но Борис Анатольевич решительно захлопнул саквояж и погрозил узловатым пальцем.

– Нет, этого никак нельзя. Дальше сам справишься.

Пока они занимались медицинскими делами, Сергей Сергеевич обследовал горелое содержимое пепельницы, вытащил уцелевший кусочек фотографии – улыбающееся личико в обрамлении растрёпанных ветром янтарных кудрей, повертел, приблизил к глазам.

– Она?

Максим сумрачно кивнул.

– Ничего особенного. – Кинув беглый взгляд знатока, вынес вердикт врач, – Обычная девица. У нас медсёстры, знаешь, какие девки – о-го-го, закачаешься. Любой стресс стопудово снимают получше любых инъекций. Приходи, познакомлю.

– Это верно. – Блеснул глазом Сергей Сергеевич, – девки у вас гарные. Как на подбор.

– Спасибо, – усмехнулся Максим, – я уж сам как-нибудь.

В Питере расцвело золотое бабье лето. Бросало под ноги шуршащий разноцветный гербарий, завлекало обманчиво ласковым, как поцелуй изменщицы, солнцем, тешило запоздалым увядающим очарованием. Максим старался не поддаваться его обманчивой прелести: закрутит, поманит ложной надеждой, заморочит янтарным дурманом… И огорошит ледяным пришествием зимы.

Максим шёл домой после трудного пятничного дня. Утром четыре пары в универе, после – работа. Всё как всегда. Обыденно до отвращения.

На бульваре миловались парочки. Максим старательно отводил глаза. Прежде чужая влюблённость возбуждал в нём сладостное томление, предвкушение собственного наслаждения. Теперь всё изменилось. Вид счастливых любовников вызывал раздражение, граничащее с глухой злобой. Слушая оды приятелей своим подругам, Максим цинично усмехался: день прозрения недалёк. День превращения прекрасной принцессы в омерзительную жабу… Приятели не спорили, лишь многозначительно переглядывались за его спиной. Максим отлично понимал смысл этих сочувствующих взглядов, и от этого становилось ещё противнее. Жалость, даже дружеская, была унизительна. Постепенно Максим отдалился от друзей, замкнулся в себе и стал поддерживать сугубо деловые отношения. Вскоре он понял, что новый уровень общения его устраивает гораздо больше. Он больше никому не обязан изливать душу, выслушивать советы, объяснять, помогать, сопереживать. Оказалось, что в одиночестве есть своя сила. Рассчитывая лишь на себя, ты никому ничем не обязан. С делового партнёра спросить и потребовать проще, нежели с друга-приятеля, с которым вчера откровенничал за кружечкой пивка. Отрешившись от мыслей о Евгении, Максим направил энергию в деловую сферу. Он преуспел. Вот только пустота в душе разрасталась с каждым днём, принимая угрожающие размеры. И заполнить её не удавалось ни модными вечеринками, ни скоропалительным сексом. Помогали лишь пешие прогулки по Питеру, по любимым, полным векового очарования переулкам и мостикам, где, казалось, время остановило ход, где затёртые биллионами подошв ступени, добродушные окаменелые львы с потрепанными мордами, облупившиеся от груза столетий стены говорили, незримо вздыхая: «И это пройдёт».

Он видел столько страстей и разочарований, крушений иллюзий и возрождений из пепла, этот величественный и по-домашнему уютный город, что хватило бы на сотни жизней. Он утешал и обнадёживал, был лучшим безмолвным другом, который никому не выдаст ни чужих слёз, ни секретов.

– Извините, Вы не подскажете, как пройти… – Приятный женский голос с волнующими грудными нотками вырвал Максима из раздумий. Он поднял голову от шуршащего под ногами листопада и на мгновенье замер, ощутив, как что-то ёкнуло в груди и на миг стало трудно дышать.

Перед ним стояла девушка в джинсовой курточке, короткой светлой юбке и высоких сапожках из денима, кокетливо обнимавших загорелые стройные ноги. Ветер трепал янтарные локоны, видимо, перепутав их с рыжей листвой. Девушка забавно морщила курносый веснушчатый носик и улыбалась светло и солнечно… Она была неуловимо похожа на Евгению, только повыше ростом, пополнее в груди, а волосы вились не пружинными спиральками, а крупными волнами, да глаза не раскосые, цвета спелой зелени, а спокойные серо-голубые, как утренние воды Невы.