– Именно так.

– Так о чем же речь? О чем мы спорим? Пусть подает прошение. – засмеялся Аспер. – Разве это тот вопрос, который решается в Большом Совете?

Элий недоуменным взглядом обвел зал заседаний. Так просто? Его признают? Никто даже не пытается доказать, что Элий – это не Элий. Впрочем, Бенит наверняка уже давно знал, что Элий жив. Преторианцы вернулись из плена в Рим куда раньше.

– Я не могу допустить, чтобы моего сына воспитывал чужой человек, – заявил Элий.

– Разве кто-то против? – фыркнул Бенит. – Возвращайся в Город и воспитывай малыша.

«Знает, все знает…» – мелькнуло в мозгу. Такое отчаяние охватило Элия, что он едва не завыл в голос. Но кого винить – себя, Бенита, Фортуну?

– Я не могу вернуться в Рим, – выдавил он с трудом.

– Почему? – спросил Бренн и нахмурился.

– Я дал обет.

– Какой же?

Элий молчал – не мог говорить – пропал голос.

– Так какой же обет ты дал? – настаивал Бренн.

Элий сделал знак, что не может говорить.

Вместо него заговорил адвокат:

– Гай Элий Перегрин настаивает, чтобы его сын жил вместе с ним в Лютеции.

– А может в Северной Пальмире? – издевательски спросил Бенит. – Может, императору уехать в Новую Атлантиду, потому что его сумасшедший отец дал какой-то там обет? Император Рима живет в Риме и больше нигде. Кто-нибудь хочет возразить? – Никто не пожелал. – Тогда надо поставить вопрос на голосование. Итак, я предлагаю: «Император будет жить в Риме. Гай Элий Перегрин пусть просит римское гражданство».

Большинство членов Совета проголосовали «за». Лишь Бренн и представитель Испании были «против». Но их протест ничего не решил.

У нее отняли Постума. Летиция закричала, в бессилии заколотила кулаками по подушкам. Потом сползла с ложа на пол. И так лежала неподвижно, уже не плача и не крича, только сознавая одно: она потеряла своего мальчика. Ничего изменить уже не удастся. Так Элий и нашел ее на ковре в спальне в одной ночной тунике. Услышав его шаги, она приподняла голову и спросила:

– Где наш мальчик?

Элий поднял ее и перенес на кровать.

– Где Постум? – повторила она.

Наконец он ответил:

– В Риме.

– Мы поедем за ним?

Он отрицательно покачал головой.

– Квинт выкрадет его и привезет к нам?

– Это невозможно. Император не может бежать из Рима. Мы надеялись, что здесь в Лютеции, Постум на Большом Совете перечислит преступления Бенита и объявит о его низложении. Мы могли выиграть. Мы должны были выиграть. Но теперь – нет. Бенит не пустил Постума в Лютецию. А требовать низложения Бенита в Риме невозможно.

– Элий, мы потеряем нашего мальчика, – прошептала Летиция.

Он обнял, прижал ее к себе. Она обхватила его за шею. О боги, как он искалечен. Ведь он едва не умер, там, в пустыне. Она думала, что сойдет с ума от счастья, встретившись с ним наконец. А вместо этого она испытывает что-то похожее на отчаяние. Нет-нет, умом она понимает, что иначе Элий поступить не мог. Иначе он бы не был ее любимым Элием. Но… Он разлучил ее с Постумом. Об этом она будет помнить каждую минуту. Об этом будет помнить всю жизнь. Бенит превратит ее мальчика в чудовище. Она так и подумала – мой мальчик. Как будто он был только ее сыном и не принадлежал Элию. Но она не должна так думать. Разве она не давала клятву: «Где ты, Гаий, там и я, твоя Гаийя». Она поедет в Северную Пальмиру, раз он этого хочет. Но она будет помнить, и он будет помнить. И это воспоминание как взаимное предательство, будет связывать их вторыми не менее прочными узами, чем брачная клятва. Брачная клятва, которую им вновь предстоит дать.

А в ушах вдруг отчетливо прозвучал насмешливый голос Сервилии:

«Этот человек когда-нибудь продаст и тебя, и твоих детей за мифическое благо Рима. Тогда ты вспомнишь мои слова».

Летиции показалось, что внутри нее сжимается плотный холодный комок. Ненависть неведомо к кому. К Сервилии? К Элию? Сервилия оказалась права. Как всегда, оказалась права. Ну почему, почему, все подлые, все мерзкие предсказания сбываются? Почему жизнь устроена именно так? Почему нельзя опровергнуть, доказать, ничего нельзя доказать. Что ей делать? Оттолкнуть Элия, вернуться в Рим? Ей представилась гаденькая улыбка на губах Сервилии. И сальный взгляд Бенита, и фальшивое сюсюканье: «Моя дорогая доченька Августа». Нет, это невозможно, без Элия она не может. А без Постума?

Дворец Бренна в Лютеции украшали современные картины. Яркие краски, смелые мазки. Не вечность запечатлена – один миг. Сад, наполненный светом. Река в яркий полдень. Элизийские поля вечером, толпы гуляющих, свет фонарей, туман, дождь. Это издали. А приблизишь взгляд – и только мазки, мазки, мазки. Элий, глядя на такой холст, всякий раз испытывал странное чувство, будто видел совершенно новую картину, иную, чем вчера или позавчера, будто перед ним не прежняя, а новая минута вечности.