«Ты взошел на корабль, совершил плавание, достиг гавани – пора слезать» [84] .

Наверняка этим четверым казалось, что их книга перевернет мир. А не осталось ни одного экземпляра. И мир не пожелал переворачиваться.

Кумий перелистывал вновь и вновь листы странной рукописи. Он даже не слышал, что в дверь стучат. Наконец тому, за дверью, стучать надоело, и он толкнул хилую фанерную загородку. Гостем оказалась Арриетта. За ней шел молодой человек в кожаной куртке, отороченной мехом, из-под которой выглядывала шерстяная туника с длинными рукавами.

– Привет, – сказала Арриетта. – Узнала, что ты бедствуешь, решила навестить. Это Гимп, – сказала она, кивая на своего спутника. – Бывший гений Империи.

Она положила на стол сверток с едой, поставила бутыль вина.

– Тебя наверняка редко навещают.

Кумий тоскливо улыбнулся. Почему-то был не рад ее приходу. Даже возможности нормально поесть – тоже не рад. А уж Гимпа он и вовсе не хотел видеть. К гениям Кумий испытывал странную ревность. Подумаешь, бывший гений! Разве это что-то доказывает?

– Я принесла вино с пряностями. У тебя есть чаши? – Арриетта принялась распоряжаться сама, видя, что Кумий сидит, не двигаясь.

– Напьемся? – предложил Гимп. – Уж больно тошно.

– Это точно, – подтвердил Кумий.

Он пил и ел, а тошнотворное чувство не убывало, а росло.

– Хотел придумать анекдот про Бенита, но ничего не получается, – поведал Гимп. – А у тебя?

– Я придумал библион. Это лучше анекдота.

– В последнее время библионы походят на анекдоты, – заметила Арриетта.

– Зачем мы пишем книги? – спросил вдруг Кумий. – Книги тоже смертны. Как та, о которой я узнал сегодня. А мне так хотелось прочесть историю бродячего философа, распятого на кресте.

– О чем ты? – встревожился гений.

– Я прочел рассказ, как была написана книга. А самой книги, увы нет. Такое бывает?

– Дай сюда! – закричал Гимп и вырвал рукопись из рук Кумия.

Перелистнул страницы. «Серторий»… «Береника»… Едва Гимп прочел эти имена, как волосы у него на голове зашевелились. Неужели опять? Неужели напрасно он тысячу лет назад расправился с этими бунтарями?… В ярости он принялся мять и рвать страницы.

– Что ты делаешь? – закричал Кумий и попытался отнять рукопись, но Гимп оттолкнул его, и поэт свалился на пол между ложем и столом. Попытался встать, но так неловко упал, что не мог повернуться, и барахтался на полу, кляня гения.

Арриетту эту возня забавляла, и она рассмеялась. А Гимп уже щелкал зажигалкой.

Беспомощный, Кумий смотрел, как горит рукопись. Гимп тоже смотрел, как пляшут язычки пламени. И лишь только когда от белых страниц остался черный комок, перевел дух.

– Гений этой книги оказался необыкновенно силен. Просто фантастически! Едва явившись, он чуть не убил меня, – пояснил Гимп, и, обессиленный, опустился на ложе. Он как будто и не замечал, что Кумий пытается подняться. – Я должен был его уничтожить. Или он бы уничтожил меня. И Империю вместе со мною.

– Гений книги? – переспросил Кумий, наконец выбираясь из нелепой ловушки. – У книг есть гении? – Сердце его заколотилось в горле – то ли от страха, то ли от восторга.

– Ну да. А разве ты не знаешь, что едва начинаешь писать книгу, как у нее появляется гений. И умирает он либо вместе с рукописью, если книга не издана, либо вместе с последним экземпляром. Память о книге, как память о человеке, не продлевает гению жизнь. Лишь графоманские сочинения не осенены гением.

– Значит и мои книги… – задохнувшись от внезапного открытия, начал было Кумий.

– Нет, – оборвал его Гимп. – Теперь нет. Так было. Совсем недавно. А теперь – нет. Ныне гении больше не рождаются. Они только умирают.

– Что ж это такое! – воскликнул Кумий и почувствовал, что на глаза против воли сами наворачиваются слезы. – Выходит, больше нельзя написать гениальную книгу?

– Выходит, что нельзя.

– Почему?!

– Потому что в мире больше нет гениев. Кроме одного гения Рима.

– Да к чему тогда этот самый гений?! – Кумий плакал уже по-настоящему. – Я написал прекрасную книгу. Самую лучшую! Гениальную! И что же? Она превратится в серенькое ничто только потому, что написана в наше подлое время?! Что ж это такое…

Арриетта не вмешивалась в их спор, лишь подливала в свою чашу вино.

Гимп вдруг вскрикнул и закрыл лицо руками. Арриетта к нему обернулась. И выронила чашу. Та упала и разбилась. Одна из трех уцелевших чаш Кумия. Ну вот, явились! Одна бьет посуду, другой жжет чужие сочинения.

– Я ослеп, – простонал Гимп. – Я вновь ослеп.

– Знаешь, какой это библион! – стонал Кумий и тряс за плечо слепца. – Ничегошеньки ты не знаешь. А еще гений!