— Накаратинг на тайон са поок сисикатан нг Вагонг Арав.

Я провозгласил то, что другие уже хорошо знали.

— Мы пришли. Здесь будет рождаться Новое Солнце.

Именно тогда мне показалось, что я слышу тихие вибрирующие звуки, постепенно нарастающие, вытесняющие все остальные шумы. Сосредоточившись, я смог различить гулкие удары гонгов, наносимые колотушками сперва нерешительно, но чей ритм был, тем не менее, отчетливый и уверенный. Они соединились с теми звуками, которые я вначале не смог определить: глухие удары барабанов, гул деревянных цилиндров, заполненных шариками, перестук камешков, собранных в какой-то необыкновенный инструмент, неожиданные перезвоны ксилофона, на котором наигрывали деревянными молоточками, дзинькающие звуки маленьких колокольчиков, сделанных из раковин, глухие перестуки высушенных кокосовых орехов, звуки, производимые ударами по плоским и выгнутым поверхностям каких-то диковинных инструментов, пронзительное пение флейт, звуки, издаваемые на трубочках из тростника, резкие свистки, приглушенные перестуки морских раковин и горнов самых разнообразных видов. Основной ритм всем этим звукам задавался звонким перестуком бамбуковых палок и глухим топаньем, напоминавшим мне табун буйволов или легендарный строевой шаг армии Зулу.

Трудно объяснить почему, но этот беспорядочный шум и гам не вызывал в душе атмосферу праздника. Мое сердце не затрепетало от этой эйфории, которую я так жаждал, тем всепокоряющим чувством счастья, которого я ожидал и которое неоднократно уже испытывал в молчаливых и одиноких своих мечтаниях и снах. Напротив, все это наполняло меня мрачными предчувствиями и необъяснимой грустью и печалью. Хотя в звуках и не было ничего зловещего. И все же они странным образом воздействовали на меня, заставляя отделять их друг от друга. Постепенно они становились нереальными, ускользали от меня и исчезали…

Мое ощущение было невероятно болезненным, почти непереносимым до такой степени, что я готов был заплакать. Несмотря на мимолетность этой музыки, я знал, что она не исчезнет, что я буду слышать ее всегда, что ее зон не может исчерпаться и что она никогда не замолкнет во мне.

Тогда почему же мне было так грустно?

— Вперед! — выкрикнула Лаура и устремилась вниз, через стену, которая отделяла гребень нашей горы от следующей секции террасы. Другие присоединились к ней сдержанно, за исключением Тиео, чья молодость не знала сомнений и готова была на самые рискованные шаги.

Я последним взошел на платформу, пытаясь забыть о тех многочисленных опасностях, что ожидают нас.

— Нам потребуется, по крайней мере, два дня, чтобы спуститься вниз, — предположил Николас.

— Два часа, — безапелляционным, не допускающим возражений тоном поправила Лаура. — Разве не так, Тиео?

Девочка ответила ей торжествующей улыбкой, в которой была бесконечная надежда, убеждающая лучше всякой аргументации.

— В таком случае, у нас еще есть время немного подумать, — предложила Мирта и села. Я последовал ее примеру, повернувшись спиной к пропасти.

Николас встал на колени перед своим рюкзаком и достал кинокамеру, к которой он не прикасался со времени нашего отъезда с острова Эммеле.

Он посмотрел на нее со смешанным чувством преданности и вины, погладил любимый предмет и покрутил объектив, повернув золотой глаз линзы в свою сторону. Подержав тяжелую камеру на ладони, он встал, направил ее глазок в основание огромной конусообразной пропасти, на краю которой мы расположились, и отрегулировал выдержку. Я подумал, что он собирается начать съемку, но он лишь посмотрел через глазок видоискателя.

— Это они, — заявил он. — Они там есть.

— Мара? — воскликнула Лаура, радостно всплеснув ладонями.

— Нет, паучьи деревья.

Она выхватила камеру из рук и навела на возвышенность, похожую на женскую грудь, расположенную в самом конце воронки.

— Чудесно! — воскликнула она.

Николас еще больше помрачнел.

— Грустно! — прошептал он.

Отступив назад, Лаура уставилась на него.

— Что ты сказал?

— Эти сети паутины наводят на мысли о разлуке.

— Что?! Ты с ума сошел! Это никакие не паучьи сети, это лианы. Они не причинят тебе никакого вреда. Наоборот. Разве ты уже забыл? Я вчера занималась с ними любовью.

Николасу были не очень приятны эти воспоминания о них, казалось, ему хотелось забыть. Он с трудом взял себя в руки:

— Тебе кажется это разумным?

— Что?

— Что мара выбрали такое место, чтобы обрести свободу? В самом центре паучьей сети? И производят такой адский шум, обходя свой алтарь из паутины?

Она посмотрела на меня с каким-то страхом, казавшимся совершенно реальным:

— О какой музыке ты толкуешь, Галтьер?

Она вплотную подошла ко мне. Я подумал, что она собирается дотронуться до меня, чтобы убедиться в моем существовании. Я сам начал сомневаться, что все это происходит лишь со мной. Она заговорила со мной, будто обращалась к больному человеку:

— Что это вдруг с тобой стряслось? У тебя разболелась голова? Возможно, это солнечный удар. В этих горах нет никакого шума вообще. Не волнуйся, просто вслушайся. Скажи, ты слышишь какие-нибудь звуки, пение птицы или жужжание насекомых? Ничего. И, конечно же, никакой музыки тем более не слышно.