Воевода Гремысл, провожая Святославова посланца, заметил:

–  Маловато воев у тебя, боярин. Лихих людишек ныне по лесам много развелось, да и чудь пошаливает. Остерегся бы бездорожьем-то идти, шел бы торговым путем через Торжок.

–  Это ж крюк какой!
– возразил Вышатич.
– А лихих людей я не страшусь, у меня каждый воин троих стоит.

Он засмеялся и на прощанье обнял Гремысла, с которым сдружился еще в Тмутаракани.

Близилась осень. Дожди превратили дорогу в жидкое месиво, в котором скользили лошадиные копыта. С развилки дорог были видны вдалеке на фоне низких туч золотые кресты новгородской Софии.

«Ничего, - успокаивал себя Гремысл, - Ян вырос в этих местах, не заплутает. Но дружинников у него все-таки маловато!»

Гремысл придержал коня и оглянулся.

Всадник на сивом жеребце уже свернул с большака на проселочную дорогу, на которой блестели оконца луж. За ним, растянувшись, скакали рысью два десятка дружинников на разномастных лошадях.

* * *

Вот уже несколько дней князь Глеб жил как бы в стороне от окружающего его скучным бытом старого Ярославова дворища. Отойдя на время от повседневных забот, Глеб переложил их на плечи верного Гремысла. Углубившись в дебри умозаключений древнегреческих мыслителей, проникнувшись духом всепознавания, Глеб ощутил в себе честолюбивое желание установить в Новгороде идеальное по Платону государственное управление, благо основа тому уже была.

«Смешение вечевой демократии и княжеской монархии под главенством единого для всех закона - «Русской Правды», - это и есть высшая ступень Платонова государства», - размышлял князь.

Глебу казалось, что он вполне годится в идеальные государственные мужи. Платон считал, что лучший тип правителя - это аристократ, поборник демократии. Если его отец и дяди всячески стремятся ограничить вечевые сборы народа, то он, Глеб, никогда не препятствовал в этом ни тмутараканцам, ни новгородцам.

Уединенные размышления Глеба нет-нет да и прерывал Гремысл, заходивший в княжеские хоромы. Воевода рассказывал сплетни и пересуды, перечисляя имена провинившихся горожан, угодивших на суд к посадскому тиуну, а заодно и их повинности. Иногда Гремысл передавал Глебу наветы бояр друг на друга.

Обычно князь и воевода встречались сразу после полудня. Но однажды Гремысл пришел, когда Глеб сидел за вечерней трапезой.

–  Случилось что?
– поинтересовался князь, заметив озабоченность на лице Гремысла, и пригласил воеводу отужинать вместе с ним.

Гремысл, присаживаясь к столу, сказал:

–  На торгу лапотник один кричал, будто чародей через ихнее село поутру проходил и предрекал скорую гибель всем христианам. А сельцо то всего в семи верстах от Новгорода. Вот, я смекаю, не сюда ли направляется этот кудесник?

–  А коль и сюда, - удивился Глеб, - не вселенский же потоп идет за ним следом.

–  Эх, князь, - вздохнул Гремысл, - как дитя рассуждаешь! Народ ныне злой, ибо знает, у кого посреди всеобщего голода лари от зерна ломятся. А голодный люд взбаламутить - плевое дело!

–  Ну, у епископа в кладовых изобилие, так владыка целую ораву нищих на своем подворье кормит, - пожал плечами Глеб.
– У меня амбары не пустые, но я в прошлом году пятьсот берковцев ржи пустил в продажу по дармовой цене да семьдесят берковцев меду. В нонешнем году еще триста берковцев жита распродал, а двести корчаг вина и вовсе даром отдал простому люду на Рождество Христово.

–  То вино уже выпито, княже, - промолвил Гремысл.
– И как новгородцы меж собой толкуют, они за него тебе уже откланялись.

–  А я не корысти ради вином их угощал, - усмехнулся Глеб, - порадовать просто хотел.

Гремысл посмотрел на Глеба и придвинул к себе блюдо, накрытое деревянной крышкой.

–  Гляжу я на тебя, Святославич, и диву даюсь! Кто ж от народа благодарности-то ждет?..
– Гремысл заглянул под крышку.
– Опять рыба? Кроме рыбы да яблок моченых ничего нету, что ли?

–  Пост на дворе, боярин, - строго произнес Глеб.

–  Знаю, - буркнул Гремысл и отодвинул блюдо. Глеб укоризненно покачал головой:

–  Небось, тайком скоромное ешь, боярин. Грех на душу берешь!

–  Меня с постной еды ноги не носят. Ты же знаешь, князь.

Гремысл поднялся со стула и стал прощаться.

Глеб с улыбкой поглядел ему вослед. Сколько он знал Гремысла, пост для него всегда был хуже хвори.

Утро следующего дня Глеб встретил в благостном настроении. Он проснулся с петухами, умылся во дворе колодезной водой и, прочитав молитву перед образами, сел писать письмо своей ненаглядной Янке.

Долгая разлука была уделом двух влюбленных, которые могли изливать друг другу свои чувства лишь в письмах. Янка писала Глебу чаще, и послания ее были длиннее. Девушка не только рассказывала, как она тоскует по любимому, но также посвящала Глеба в ссоры и склоки, все чаще возникавшие между нею и мачехой-половчанкой. Глеб как зеницу ока хранил пергаментные грамотки своей возлюбленной, с которой вот уже несколько лет был помолвлен.

Лист пергамента был исписан Глебом наполовину, когда в дверь постучали.