Бернард о ревел буйволом, мозг его кипел от ярости. Плевать ему было, что это Mardi Gras, последний день масленицы, что это время карнавала, и что каждый член экипажа либо пьян, либо с похмелья, либо отключился. Он только хотел сожрать этого Слаггера и извергнуть через задницу в сортир.

Как-хотел бы этого и Федерико.

– Я чую ИРЛАНДЦА! – заорал Бернардо и выпустил в потолок еще одну очередь.

Рявкнул автомат, и вспышки ярко-голубого пламени вылетели из идущих по потолку труб. Толпу всосало в палубу, как в зыбучий песок, потолок хлопал, трещал, взрывался, осыпая вниз дождь стеклянных осколков и плиток. Шлюхи ползли к дверям, пьяные речники вжались в палубу. Кто-то кричал. Автомат внезапно замолк в руке Бернардо, горячий, как уголь.

Толстяк прошел к дальней стене камбуза, к столам, покрытым нержавеющей сталью, и ржавым бочкам с тухловатой водой. Члены команды сбились у переборки со стороны штирборта, блуждающие их глаза остекленели и остановились на толстяке. Кто-то из проституток пополз к заднему выходу, на ходу натягивая на себя одежду.

– Чего ты прицепился? – крикнул кто-то похрабрее. – Нет здесь ирландцев!

– Отпустите дам! – заорал еще кто-то.

Бернардо ухом не повел. Он устал, устал от неимоверного горя, от disgrazia [30] , а больше всего устал от несмолкающего голоса Федерико, шепчущего, щекочущего шрам под ребрами Бернардо: «Убей их всех, убей ради меня, fratello» Гнев и безумие горячим электрическим током текли по толстой руке Бернардо в кисть, держащую автомат. Он повернулся к толпе со свежим магазином в автомате и приготовился стрелять.

– Не делай этого, толстяк!

Голос донесся с другого конца камбуза.

Бернардо повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из бочки вырос человек.

Это случилось так быстро, что трудно было сразу понять, и Бернардо на момент застыл, глядя на коренастую фигуру Джо Флада, рвущуюся к нему среди груд конфетти, воздушных шаров, рачьих панцирей и прочего мусора, и пистолет он держал в двух руках в классической боевой стойке, и он улыбался, с этого сукина сына текла вода и он улыбался, наводя мушку на толстяка и открывая огонь.

Бернардо нырнул в укрытие – молниеносно для такого толстяка, – и пули взрыли за ним паркет, сверкнули фейерверком, эхо выстрелов заполнило камбуз, отчаянно завопили пьяные речники и шлюхи. Бернардо грохнулся о кормовую переборку, автомат случайно выстрелил, сбив ряд масленичных морд из папье-маше, штукатурные лица взорвались осколками и пылью, Бернардо вопил, держась за бок, под ладонью было горячо и влажно, царапина горела, как ужаленная, и все это вертелось в мозгу колесом.

– ИР-Р-Р-Р-РЛААААНДЕЦ!

Голос Бернардо сорвался на что-то между рычанием и визгом, он поднялся на колени, прячась за пустым бочонком. На той стороне камбуза Джо Флад уже выбрался из укрытия и бежал к кормовой двери. Бернардо сплюнул кровь, глядя, как Джо исчезает во внутренностях буксира. «Добудь его, fratello, сожри его живьем, проглоти его!» Поднявшись на ноги, Бернардо перевел дух и зашлепал через зону военных действий к кормовому выходу.

Проскочив сквозь двойные двери, он оказался в тускло освещенной кладовой. В углу был люк, и металлические ступени вели сквозь него на нижнюю палубу. Бернардо бросился вниз, вставляя по дороге новый магазин в автомат, вылетая в грохочущий хаос турбин, кислотную вонь дизелей и въевшейся грязи. Сердце колотилось, напряжение от раны было для его огромной туши неимоверным испытанием, но голос Федерико не смолкал, и шрам под ребрами горел, как раскаленный металл.

Убей его!

Слетев вниз, Бернардо оказался в узком коридоре из стальных ферм. Шум донесся с конца коридора за машинным отделением – шаркающий, шарящий звук – и металлический щелчок. Бернардо взвел автомат и направился к последней двери налево, где истертая табличка была прикручена к древней двери, чуть приоткрытой, залитой красным светом забранной сеткой лампы. «Служебное помещение» – было написано на табличке. Бернардо не понял этих английских слов, но почему-то он знал, что сейчас все решится.

Он распахнул дверь ногой.

У стенки покрытого обшарпанной плиткой туалета был единственный писсуар, напротив него – единственная кабинка, под потолком на потертом кабеле висела лампа дневного света, раскачиваясь туда-сюда, отбрасывая движущиеся тени. Силуэт Бернардо увидел сразу. За разбитой дверью кабинки. Плотно сбитый человек старался устроиться на унитазе, производя как можно меньше шума. Бернардо вскинул автомат, а голос брата в мозгу уже просто орал.

Бернардо выпустил в дверь очередь тридцатого калибра, заполнив помещение громом и превращая старый металл в швейцарский сыр. Автомат в руке раскалился, дым и запах кордита стояли так густо, хоть топор вешай. Бернардо перевел дыхание, шагнул к дырявой двери и распахнул ее ударом ноги.

Из кабинки выпал ком веревок и парусины и распластался на полу.

Сзади послышался щелчок, и Бернардо резко повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть чудо. Так быстро, так безмолвно, так эфемерно это случилось, что Бернардо это показалось сном, галлюцинацией, может быть, даже видением от Бога в треснувшем зеркале – линия излома прошла через отражение Бернардо, разделив его пополам.

Бернардо увидел своего брата.

– Федерико?

Имя прозвучало молитвой, забытый автомат упал рядом с Бернардо. Но зеркало не ответило, и Бернардо Сабитини понял, что сделал фатальную ошибку. Федерико оставался мертвым, и Бернардо был близок к тому, чтобы разделить его судьбу.