Так-то оно так. Но сама тетушка Фан выросла совсем ие в обстановке добропорядочности. До замужества она занималась тем же, чем занимались девицы, зарабатывавшие хлеб исполнением сказов.

В молодости она была недурна собой. Да и теперь, когда не напивалась, считалась еще достаточно привлекательной. Но стоило выпить вина, как белая нежная кож:а ее овального лица покрывалась красными пятнами и сама она становилась какой-то вульгарной. У нее были красивые глаза, а кое-как схваченные в узелок волосы порой придавали ей трогательно-наивный вид. Невысокого роста, в последние годы она стала слегка сутулиться. Иногда принаряжалась и красилась, обычно же выглядела неряшливо. Все в ней было под стать ее нраву, постоянно менявшемуся и непредсказуемому.

Баоцин не сразу стал сказителем. Он учился ремеслу и любил изредка попеть в свое удовольствие. Решение посвятить себя исполнению сказов пришло позже. Красота будущей жены вскружила ему голову в пору обучения мастерству сказа у ее отца. Позднее, женившись, он стал профессионально петь на сцене.

Тетушка Фан считала, что, раз Сюлянь поет песни под барабан, хорошим человеком ей уже не стать. Она думала так, потому что сама в молодости насмотрелась на подобных девиц. Сюлянь с возрастом становилась все красивее, и тетушка начинала к ней ревновать. Иногда, напившись, тетушка Фан выговаривала мужу за то, что он якобы не относится к дочери должным образом. Вышедшая из семьи сказителя, она, естественно, считала, что купить или продать девушку ради хоть какой-то выгоды для себя – дело обычное, не стоящее особого внимания. У нее появилось твердое намерение, пока Сюлянь еще не все понимает, срочно продать се в наложницы какому-нибудь богатому человеку. Тетушка знала, что за нее можно было урвать приличную сумму. Тогда она могла бы, взяв часть денег, снова купить семи-восьмилетнюю девочку, обучить ее й снова продать, когда та подрастет. Это была бы неплохая торговая сделка. Не то чтобы тетушка являла собой образчик человека бессердечного, просто она, как говорится, реально смотрела на вещи. В свое время перед ее глазами прошло много девочек, которых продавали из рук в руки, и считалось это в порядке вещей. Опять-таки, если бы Сюлянь купил- человек с достатком, она бы всю жизнь жила при деньгах, ни о чем не думая. Поэтому если иметь в виду Сюлянь, то выходило, что ее продажу никак нельзя было считать делом безнравственным.

Баоцин не соглашался с женой. Не будучи из семьи сказителей, он с отвращением относился к продаже людей. Он купил Сюлянь, это факт. Но купил лишь потому, что ему было ее жаль. Первоначально он собирался вырастить из нее добропорядочную девушку. У него и в мыслях не было делать из нее актрису. Она была очень сообразительной девочкой, любила петь, и он обучил ее нескольким мелодиям. Ему казалось, что купил он не совсем то, что хотел, а снова продавать ее кому-то было совестно. Баоцин надеялся, что в течение нескольких лет она будет ему помогать, а когда достигнет определенного возраста, он найдет ей подходящего жениха и поможет обзавестись семьей. Только в этом случае совесть его была бы чиста.

Баоцин не осмеливался в открытую скандалить по этому поводу с женой. Да она никогда и не советовалась с ним насчет Сюлянь. Стоило ей напиться, как начинался крик: «Давай, бери ее! Можешь брать, но пусть это будет на твоей совести. Рано или поздно она все равно убежит с каким-нибудь вонючим прохвостом!»

Подобные слова заставляли Баоцина быть еще осмотрительнее и больше оберегать Сюлянь, а язык жены с каждым днем становился все безжалостнее...

Пароход пустел. Сюлянь хотелось сойти на берег, но она все не решалась. Она то сидела, то вставала, то теребила косички у себя на груди, то отбрасывала их за спину.

К тому же она боялась разбудить мать. Этого опасались и Баоцин, и Дафэн. Такое ответственное дело мог провернуть только Тюфяк. Однако его нужно было попросить – только таким образом выявлялась важность его персоны.

– Разбуди ее, – попросил Баоцин.

Тюфяк перестал стонать, напустил на себя важный вид. завернул рукава и разбудил сноху.

Тетушка Фан открыла глаза. Икнула пару раз. Узрев одним оком панораму города в горах, она тотчас же спросила: «Что это?»

– Чунцин, – ответил Тюфяк с апломбом.

– Вот это? – Дрожащими пальцами она указала на горы. – Мне туда не надо! Я хочу вернуться домой. – Она так схватила свой узелок, будто могла одним прыжком очутиться дома.

Все знали, что, если с ней спорить, она способна броситься головой в воду. А это вызовет такой переполох, что в течение нескольких часов вообще никто не сможет сойти на берег.

У Баоцина забегали глаза. Он никогда не признавался себе в том, что боится жены. Он еще помнил, как добивался ее руки, помнил первые два года после женитьбы. Он помнил, как всячески изощрялся, чтобы понравиться ей, чтобы завоевать ее благосклонность. Он оглядывался по сторонам, обдумывая, как бы без скандала уговорить ее спуститься на берег. В конце концов он повернулся и, обращаясь к Дафэн и Сюлянь, сказал:

– Вы хотите идти пешком или предпочи таете открытый паланкин?

– Я хочу поехать верхом на каштановой лошадке. Вот будет интересно! – ответила Сюлянь звонким голосом.

Тетушка Фан вмиг позабыла про узелок, с которым собиралась возвратиться домой, и, обернувшись к Сюлянь, завизжала:

– Не сметь! Верхом? Никто не поедет верхом!

– Ладно, ладно, – сказал Баоцин, которому только того и надо было. Он пошел вперед, прижимая к груди трехструнку. – Мы отправимся на открытых паланкинах. Давайте, садитесь.

Следуя за ним, и остальные сошли по сходням на берег. Тетушка еще продолжала говорить, что возвратится домой, но уже шла со всеми вместе. Ей было совершенно ясно: если она останется одна, ей вовек не вернуться обратно без чьей-либо помощи. К тому же она совершенно не знала, что представляет собой Чунцин.

Вся семья с трехстрункой, барабаном, большими и малыми узлами уселась на паланкинах, и носильщики двинулись вперед. Рикши, несшие носилки, медленно, шаг за шагом, с большим трудом взобрались на холм, через который шла дорога в город. Люди в паланкинах сидели тихо, озираясь по сторонам. Они боялись шелохнуться и лишь изредка потягивались, распрямляя затекшую поясницу. Впереди была опасная горная тропа, даже тетушка со страху затаила дыхание и притихла- Ей казалось, что стоит ‘лишь пошевелиться, как она полетит в пропасть.