Наступил день премьеры. Всю ночь Баоцину не спалось. Чуть забрезжил рассвет, как он уже был на ногах. Разыскав лист оберточной бумаги, Баоцин записал на нем все, что должен был сделать в течение дня. Затем он сложил его, спрятал в карман и вышел.

Сначала Баоцин отправился посмотреть, как был украшен вход в зал. Вывеска с названием театра была расцвечена красными, белыми и синими электрическими лампочками. В предутреннем тумане их тускловатый свет казался призрачным и волшебным. Под вывеской находилась стеклянная витрина, на которой черными иероглифами по красному фону были представлены имена исполнителей. В самом центре красовались три больших черных иероглифа: Фан Баоцин. По бокам золотом по красному были выведены имена Сюлянь и Циньчжу. А ниже – стандартный набор ярких броских эпитетов, списанных с кинематографических реклам и анонсов.

Баоцин, прищурив глаза и улыбаясь, глядел на свое имя. Не хуже, чем в былые времена! Есть чему радоваться. В прежние годы ему не раз приходилось входить в состав других трупп, да и самому их создавать. Однако по своему репертуару, по известности он не мог соперничать с коллегами. А теперь, впервые, он значился главным номером программы, и душа его была полна ликования.

Он долго с удовлетворением смотрел на рекламу и лишь затем неохотно, как бы сожалея о расставании, ушел. Он заглянул в чайную и велел подать чайник чаю.

Потом он направился к Сяо Лю, чтобы договориться о репетиции для Сюлянь. Самому ему репетиция не требовалась – он был старым, опытным актером. Если бы Сяо Лю случайно ошибся, Баоцин мог как ни в чем не бывало продолжать петь дальше. Однако с Сюлянь дело обстояло иначе. Ошибись Сяо Лю, и Сюлянь пошла бы за ним. Вот почему им нужна была репетиция – чтобы не оскандалиться в самый день премьеры.

Однако у Баоцина не хватало смелости просто так вбежать в гостиницу и вызвать Сяо Лю. Семейство Тан, заметив его, наверняка придумало бы, как помешать Сяо Лю провести репетицию.

Подойдя к конторке, он дал служащему несколько монет и попросил вызвать Сяо Лю на пару слов. Увидев его, Баоцин предупредил:

– Не бери трехструнку, я взял свою. Если брат услышит твою игру и станет что-нибудь говорить, не принимай близко к сердцу. Что бы там ни было, а кормить семью нужно.

Сяо Лю вяло усмехнулся и обещал после полудня порепетировать.

Два дня назад Баоцин посетил парикмахерскую, но сейчас снова постригся и побрился. После этого он достал из кармана тот самый листок и стал соображать. Нужно навестить всех, кто ему помогал, в особенности чиновников и главарей Местных хулиганов, дать им контрамарки с просьбой посодействовать и помочь.

Он нашел время поговорить с каждым, кто имел отношение к сегодняшнему представлению: продавцами мелкой снеди, чая, сигарет и семечек, теми, кто раздает горячие полотенца, чтобы обтереть потное лицо и руки, билетерами, кассирами, смотрителями за порядком. Придя в четыре часа после полудня, все они должны были сначала совершить обряд поминовения предка-наставника и бога богатства, испрашивая у них благополучия.

Баоцин уже стал известным человеком в городе. Куда бы он ни пошел, везде его узнавали. В чайной, винной лавочке и в ресторане хозяева и служители-официанты знали, что он организовал труппу и что сегодня вечером у него премьера. Они его называли «хозяин Фан» и на все лады поздравляли, рассчитывая таким образом заполучить на сегодняшнюю премьеру пригласительный билет. Но Баоцин только складывал руки в благодарности и никак не реагировал на их намеки. Отойдя в сторону, он начинал про себя ворчать: «А когда это, интересно, я получал от вас приглашения? Когда это я не давал на чай?»

Было два часа, когда он вернулся в гостиницу. Все уже было готово. И Сяо Лю приходил репетировать с Сюлянь. Она успела одеться к представлению и сетовала на то, что у нее нет денег купить пару новых туфель.

– Сегодня уж как-нибудь сойдет, – сказал Баоцин, – Надень та атласные с вышитыми цветами. Как только у меня появятся деньги, куплю тебе новые. – Она недовольно скривила рот, но все же вняла совету отца.

Тетушка Фан надела на себя все самое лучшее и была трезва на удивление. Она помнила, что в четыре часа нужно совершить обряд поминовения, и все это время не смела прикасаться к вину, боясь оскорбить духов и навлечь беду. Как только закончится представление и в кассе появятся деньги, она выпьет пару бокальчиков, чтобы отметить успех.

Дафэн, казалось, не испытывала особой радости. Поминовение духов ее не очень-то трогало. К тому же, увидев, что сестра так принарядилась, она стала немножко ревновать.

Баоцин это почувствовал.

– Моя добрая Дафэн, не нужно этого ребячества! Воз я заработаю денег и куплю тебе пару новых туфель. Те красивые, что я сегодня видел в магазине.

Дафэн ничего не сказала.

– Мой добрый брат, – обратился далее Баоцин к Тюфяку. – Я хочу немного передохнуть, сегодня вечером я должен буду показать все, на что способен. Мой родной брат, сходи, пожалуйста, в театр и приготовь заранее все к церемонии поминовения. У тебя память лучше моей. Помоги мне, прошу тебя, возьми это дело в свои руки. Когда кончится представление, я приглашаю тебя выпить пару рюмочек.

Так, умоляя и похваливая, он уговорил Тюфяка помочь. Но от такого поворота дел ему пришлось выслушать бесконечные разглагольствования брата о том, как нужно

обставить площадку во время ритуала поминовения. Тюфяк выказывал свою образованность.

– Ладно, мой добрый брат. – Баоцин без остановки кивал головой. – Буду слушать тебя, можно дальше не продолжать. Уже два часа, тебе пора трогаться.

Два часа пролетели как одно мгновение. Ритуал совершался за сценой. Тюфяк успел все приготовить в самом лучшем виде. На стене была наклеена красная бумага, на ней надпись: святое место – место предка всех наставников – чжоуского Чжуанвана. Перед святым местом стоял ритуальный столик, пара красных свечей и огромная оловянная чаша для благовоний. В качестве жертвоприношений стояло несколько тарелочек сухого печенья, свежие фрукты и три рюмки рисовой водки, Стол с четырех сторон был задрапирован специальной атласной скатертью с вышитыми на ней красными цветами. С трех сторон вдоль стен стояли скамьи, а посреди комнаты – длинный стол, покрытый белой скатертью, с чайником чая на нем, чашками, сладостями, семечками, сигаретами и вазочкой, в которой стояли свежесрезанные цветы.