– Катись вон отсюда! – закричала она. – Ты ведь такая же, как и она, – певичка, а ты думала – ты кто?

Она подняла бокал с вином, рука ее задержалась на полпути, как бы в раздумье. Внезапно она бросила его в Сюлянь. Бокал пролетел мимо, но на одежде Сюлянь остались коричнево-бурые брызги.

Сюлянь остолбенела, ничего не поняла, ноги ее как будто приросли к полу. Оказывается, мама хотела, чтобы она брала пример с Циньчжу! Маме все равно, она не любит ее! Сюлянь была вне себя. Ей хотелось ударить эту женщину, расцарапать ей лицо, проклясть ее!

Она повернулась и побежала вниз искать Баоцина. Его нигде не было. Она зашла в зал, куда же он делся? Затем поднялась на темную сцену. Сюлянь стояла на сцене, топала ногами и проклинала свою приемную мать. В пустом помещении эхом раздавались ее проклятия.

Не видя ничего перед собой, она направилась к двери – в мире остался лишь один человек, к которому она еще могла обратиться, это был Тюфяк.

Сюлянь бежала по улице. Через несколько кварталов она оказалась у гостиницы, где жил Тюфяк.

– Расскажи мне все по порядку, – сказал он серьезным тоном судьи, приказывающего свидетелю подтвердить свои показания. Выслушав рассказ Сюлянь, он разразился грубой бранью в адрес Циньчжу и ее родителей.

Его идея была не ахти какой. Тюфяк хотел пойти в театр, как следует вздуть Циньчжу н поглядеть, посмеет ли она после этого вертеть задом. Он решил дать бой семье Тан и хорошенько проучить эту толстуху – тетушку Тан. Сюлянь покачала головой. Все эти способы не пройдут. Нельзя же из-за себя поставить под удар предприятие отца.

Тюфяк сидел на краешке кровати и чесал голову длинным и грязным ногтем. Как же быть? Так дальше продолжаться не может!

Выговорившись, Сюлянь почувствовала облегчение. Она знала, что Тюфяк любит ее. То, что нашелся такой человек, который готов был ее выслушать, уже можно было считать утешением. Исторгаемые им ругательства не мешали относиться к нему с уважением, ибо пользовался он исключительно словами, употреблявшимися людьми образованными.

У Тюфяка созрела идея. Если у Сюлянь есть деньги, то хорошо бы для начала пойти в лавочку и поесть, а потом уж разговаривать. А не то просто купить несколько мандаринов. Он знал место, где за пару медяков можно было купить целую кучу мандаринов, хватит на всю семью, могут и животы заболеть. А еще он знал одно хорошее место возле горы, где можно было спокойно посидеть и съесть эти мандарины.

Сюлянь попросила дядюшку проводить ее до дому, а то отец будет волноваться.

– Пусть поволнуется, – сказал Тюфяк. – Нечего возвращаться в это логово до начала спектакля! Если они посмеют тебя тронуть, я собственными руками разломаю весь театр. Пошли, купим мандаринов, насытим желудки, пройдемся, полюбуемся природой – вот идеи и появятся.

Военная обстановка ухудшалась. Пал Ханькоу. В провинцию Сычуань из северных районов страны и из районов, расположенных вдоль побережья, прибывали крупные партии беженцев. В городе, который и так был переполнен, людей становилось все больше и больше. Театральные дела Баоцина шли в гору. Его труппа, составленная целиком из артистов-беженцев, пользовалась большим успехом. Слушатели в основном представляли собой понаехавших отовсюду «людей из-за реки», и выступления труппы Баоцина соответствовали их вкусам. Любители сказов под барабан считали, что во всем городе только у Фан Баоцина можно отвести душу, насладиться народными сказами своих родных мест.

Провинция Сычуань – край благословенный. Здесь собирают богатые урожаи риса, сахарного тростника, фруктов, овощей, лекарственных трав, табака. Прожиточный минимум здесь ниже, чем в других местах. Вещи здесь дешевые, а заработки высокие. У Баоцина появились некоторые сбережения. Он намеревался скопить известную сумму н построить театр народного сказа. Если будет свой театр, он сможет создать школу по изучению искусства сказа, набрать несколько учеников. Театр и своя школа сказа – таково было сокровенное желание Баоцина. Если бы оно осуществилось, то исполнители наверняка могли бы гордиться тем, что ходили в школу искусства сказа Фан Баоцина и прошли у него курс обучения.

Как только Баоцин вспоминал о создании театра и школы, сердце его начинало учащенно биться. Однако, рассудив трезво, он приходил к выводу, что подобные идеи – это форменное сумасбродство, честолюбивые претензии и опасные мысли.

Он сразу становился нерешительным и начинал почесывать свою бритую голову. По правде говоря, таким честолюбивым планам не суждено было осуществиться. Еще Сюлянь... Если она... Он должен был хорошенько присматривать за ней, не расслабляясь ни на секунду. Он вздохнул. Лишь бы ничего не произошло с Сюлянь. Только в этом случае начатое им дело могло успешно развиваться.

В Чунцине наступил сезон туманов. С утра до вечера город был окутан серовато-белой мглой. Сказительские дела процветали. Представления шли ежедневно, и публика валила валом. Спасаясь от тягостного тумана, заходили послушать сказ и те, кто просто вышел погулять по улицам. Баоцин всегда остерегался воздушных налетов. Его семья уже достаточно натерпелась всякого, чтобы относиться к ним с полным безразличием. Он с тревогой думал о том, что в этой второй столице Китая более половины домов напоминают кучу сухого хвороста. Все построено из бамбуковых досок, тонких и ломких, как спичечный коробок: одна искра – и вспыхнет. Если загорится хоть один дом, через несколько часов возникнет огненное море.