Сердце ночи
вернуться

Лопатто Михаил Осипович
Шрифт:

<1946>

«Чем дорог я тебе? Ни дутой славы…»

Чем дорог я тебе? Ни дутой славы, Ни денег не принес тебе я в дар. Когда все жаждет лишь густой отравы, Не я введу тебя, глуша, в угар. Пусть варвары сотрут мои октавы Как заклинания враждебных чар. Во мне все стройно, сладостно и ясно, И жизнь проходит мимо так напрасно! Мир втянут в зыбь воронкою сомнений, Рефлекс и зуд стоят в углу всех схем. И никому средь новых поколений Не будет дорог блеск моих поэм, Но через годы оживет мой гений В иных устах и станет внятен всем. Тогда и ты, о только призрак, имя, Заговоришь словами вновь живыми.

<1925>

«Вокруг — стена волшебного тумана…»

Вокруг — стена волшебного тумана. Я выключил мотор, затормозил. Плестись так наощупь нет больше сил. Закурим, постоим, еще так рано. Исчезли горы в ватной оболочке. Вода стекает меж камней, журча. Плечу тепло от твоего плеча. Весною пахнут синие цветочки. И тонкий звон серебряной кампаны, И дух полей, и воркованье струй… И ты и я — мы пленники тумана. Как сладок был наш долгий поцелуй!

<1933>

«Густых, воздушных, золотистых…»

Густых, воздушных, золотистых, Как пленной нежности ручей, Сухих и томно шелковистых И пахнущих весной кудрей, Как теплых волн, меня касанье Втянуло сладостно на дно. В орбиту лунного сиянья Дыханье розы вплетено, И вин шипучих горькой пеной, Не утоляя, полумгла Весельем, кротостью, изменой Меня смутила и зажгла. Дрожали пальцы, развивая, Как золотые кольца змей, Как нимб бессолнечного рая, Фиалок россыпь и кудрей.

<1920>

«В несовершенстве вялых линий…»

В несовершенстве вялых линий, Как пар и тень, ползет озноб, И в гаснущей, в поникшей сини Гнездится цепких мук микроб. И все, что было в нас наносным, Что не хотело просверкать, Томленьем тягостным и косным Из пор земли взошло опять. Казалось, вот сорвется слово, Побег проросший жуть весны… Созвучьем имени святого Уста немые сожжены. Мы чуда целый день прождали И вдруг осиротели мы. В молочно-мутной, зябкой дали Застыли лунные холмы. В долине сыпь огней желтеет, Но сумрак ватный синь и тих. И сердце хочет и не смеет Сказать, что чудо — в нас самих.

<1920>

«Две тени мы души одной…»

Две тени мы души одной, Томим друг друга и тревожим. Как сумрак твой и хмель и зной На четкий день мой не похожи! Мне сладок пестрый порта гул, Блеск солнца, шорох толп на пьяцце, И в жизни сдержанный разгул Люблю я мирно погружаться. Люблю друзей, мой кабачок, Прогулки в гондоле на Лидо. Мне раздвоений чужд клубок, Где нежность спутана с обидой. Порою лишь твой мутный срыв Влечет меня и, очарован, Над краем острых скал застыв, Я взглядом к пропасти прикован. Я жду, что хлынет вот в меня Весь хаос, вызванный тобою. Но в свете брезжущего дня Ты вновь становишься дневною. И сухо я прощусь с тобой, Твоим терзаем тайно жалом, Чтоб долго в гондоле сырой Скитаться по кривым каналам.

<1922>

«Мечта моя в загробном мире…»

Мечта моя в загробном мире Не топей тинистых забвенья, Не гимнов, тающих в эфире — Ждет робко только просветленья. Жить, каждый миг благославляя, Здесь не дано, но за чертою Все в памяти пусть воскресая, Пройдет воздушною толпою. Пусть солнце, как и здесь, засветит, Живя живое и колдуя, И все, что не успел заметить Тут на земле, там полюблю я. И ты, прождавшая года Нежнейших слов, больших признаний, С каким восторгом в ясной рани Все, все скажу тебе тогда! Ты мне поверишь, и заслоны Тогда падут перед Одним, И беззаконные законы Любви ничем не затемним.

<1933>

Пейзаж

— Что твой взор различает вдали? — Сквозь туман, вижу я, корабли Покидают покой и уют, В незнакомые страны зовут. — Обольстительны ложные сны, Нету сладостней нашей страны. Что ты видишь в тумане еще? — Я твое только вижу плечо. Заслоняет оно корабли И колонны развалин вдали. — Дни бегут, не мечтай, но живи. Что прекраснее нашей любви? Всем уплывшим в обманный туман Не вернуться из прибыльных стран.

<1954>

ЧИЧЕРОНЕ

Николаю Бахтину («Теперь я больше не поэт…»)

Теперь я больше не поэт, Забыл печать, молчу в салоне, Живу на скромной Пьер Капони. Я не совсем бродяга, нет, Я, с позволенья, чичероне. Кормлюсь за мертвых счет веков, Живыми не пренебрегая. Все знаю — церковь где какая, И в мир — музей ввести готов За лиры Тиция и Кая. Я ремеслу такому рад, Срывая розы на могиле: Сади знал толк в дорожной пыли, Как бабка, повивал Сократ И чичероне был Виргилий.