Шрифт:
«Что дважды два так часто – не четыре…»
Что дважды два так часто – не четыре,Не знал я. Оттого был свят и нетерпим.Узнал – и хорошо и смутно мне в подлунном мире,И по-сердечному мне просто стало с ним.Не привелось спираль наук исполнить.От философии, от споров я поник устало, –Искусства искорка осколком русских молнийКо мне на камень сердца пала.Ка-кая ло-ги-ка?! Моих родных в застенкахТерзали, – я – я рвался умеретьЗа слов их медь,От доброты чрезмерной черезмерно злых!Цветов немного есть, но много есть оттенков,И полюбился мне тогда один из них.В те годы красный цвет дробился радугой,И, жаром переливчатых полос его обваренный,Я недоумевал речам Смирнова, Радека,Стонал перед загадочным молчанием Бухарина.Я понимал, я чувствовал, что что-то здесь не то,Что правды ни следаВ судебных строках нет, –И я метался: что? –Когда?Сломило Революции хребет?Делил их камер немоту – и наконецВ затылок свой я принял их свинец.А годы шли. Цвета бежали за цветами,Безшумно выскользнув, из красного ушла его душа –И беззастенчиво взнесли над площадямиВсё то, над чем глумились, потроша.Сегодня марши слушаю по радио – шагаютЛейб-гвардии Преображенский и Измайловский полки!!{57} –Что я? Где я? Мне уши изменяют?Их марши бывшие играют –Бывшие большевики…Шли годы. Воздвигались монументы,Вшивалось золото в чиновничьи мундиры позументом,Ораторы коснели, запинаясь по шпаргалкам,И на трибуны под унылые аплодисментыВожди являлись жирною развалкой.И сверх могил, нарыхленных как грядок,Парил немыслимый, неслыханный порядок.Я помню зал Ленмастерских. Собрание рабочих,Какие в годы те до изнуренья длились.В однообразных прениях часами ночиЧасы вечерние давно сменились.Молчали, хлопали, вставали в нужный миг.Всё было, как заведено. Всё было, как везде.И вдруг на сцену поднялся старик,Очки, обмотанные ниточкой, воздев.Он был – как старых пролетариев рисуют на плакатах,Годов десятых неприлично ожившая быль.В углубинах лица его осела черноватоМеталла и металла спиленная пыль.Никто не доглядел, когда просил он слова,И не приметили, как был он неположенно взволнован,Когда, уставясь отрешённо в зал,Глубоким голосом сказал,Как в жизни говорят не в каждойИ говорят – однажды:«Вот она – звёздочка – в сердце моём,Зажжённая – Владимиром – ИльичомВ Тысяча – Девятьсот – Пятом!..»Устало морщились: оратор!Сейчас международных дел коснётся,Гляди, за час до сути доберётся.А он, вцепясь в трибуны аналой{58},Гремел перед толпой,Раздвинув междубровье:«Зря– баррикады– строили– встарь?Зря, значит,– мы– умирали?К ТРОНУ– бредёт– по рабочей– кровиЦАРЬ!СТАЛИН!!!»Партер откинулся, нагнулся бельэтаж,И сладкий ужас оковалОцепеневший зал,И слышно было, как упалСтенографистки карандаш{59}, –Слова, как кони, понесли упряжкой взбешенной,Дробя по лбам, по головам, по памяти, по лжи, –И кто-то крикнул одиноко: «Он – помешанный!»И кто-то закричал испуганно: «Держи!»На сцене топот,В первом ряде шум, –А он разил, разил их словом протопопа,Безсмертный Аввакум!Ему заткнули рот, уволокли за сцену,Ещё донёсся хрип из-за кулис,Забегали посланцы вверх и вниз, –А зал,Огромный зал –Молчал…И на трибуну, на замену,Не сразу вышел кто-то полный.Как верноподданного гнева сдерживая волны,Застыл с рукою вскинутой:«Товарищи! Спокойно. Меры приняты». Глава пятая. Беседь
…восстановить каторгу и смертную казнь через повешение.
(Из Указа Президиума Верховного Совета, апрель 1943.)–
Доходя до быстрой мути Сожа,В прутняке, в осиновых лесках,Осенью холодной и погожейМедленная Беседь стынет в берегахОзерком без ряби и без стрежня.Изжелта-багряный прибережникВетви вполреки переклоняет…В тихую погодуСлышно, как на водуДерево листы свои роняет…Хорошо сюда прокрасться в тишине,Белку высмотреть, услышать мыши шорох, –Хорошо сюда вомчаться на коне,В хлёст ветвей, копытом в жёлтый ворох,Выпугнуть ушкана-зайченёнка –«Э-ге-ге!» – кричать ему вдогонку.Мы ж врубились в эту дремлющую глушьШалыми размахами армейских топоров,Со змеиным стрепетом катюш{61},В перегуле пушек, под моторный рёв.От Десны рванувши вёрст на двести,Мы за Сожем с ходу заняли плацдармИ, пройдя, покинули деревню БеседьШтабам, журналистам, комиссарам.Тяжек был плацдарм Юрковичи-Шерстин.Много мы оставили головУ его поваленных осин,У его разваленных домов.Жилку тонкую единственного мостаМины рвали…Что ни день – в атаку подымались ростом –И в сырые норы уползали.Тёмной ночью осени, отрезанных от армии,Били нас, толкали нас в чёрную реку –Бой по расширению плацдарма!Кто поймёт твой ужас и твою тоску?Вся в воронках мёртвая, открытая земля…Всё изрыто, всё, что можно рыть, –Ни бревёнышка, ни локтя горбыляНад собой окопчик перекрыть.День и ночь долбят, долбят, долбятВ тесноту людскую,И не ляжет ни один снарядВпустую…В рыжей глине пепельные лица,Штык копнёшь – она уже мокра, –Деться некуда! Убогий клок землицы,Километра два на полтора.Нас и нас клюют из самолётов,Нас и нас секут из миномётов,Шестиствольным прошипеть, прорявкать скрипунам{62} –Жмись к земле! И эти все – по нам!..День и ночь сапёры мост латают,И в воде связисты ловят провода, –Немцы сыпят, сыпят на мост – и сливаетС моста розовенькая вода…Связь наладят – и с Большой ЗемлиСыпят, сыпят в Бога, в крест и в веру:– Залегли,Такую вашу мать?До последнего бойца и офицераНА – СТУ – ПАТЬ!!! –
Как-то раз в щели, на вымокшей соломке,Дудку стебелька безсмысленно жуя,Опрокинулся, не знаю – я? не я?..Я не слышал – били тихо? громко?Плохо видел – что? темно? светло?Вся душа – одно дупло,И направить – ничего не мог.Я отерп, не помнил я ни прежних лет, ни дома,Только вот жевал, жевал трубчатый стебелёкСоломы,И дремадушила, как стена.В щель – боец, с земли переклонённый:«Где комбат?.. Товарищ старший лейтенант!Вызывают! В штаб дивизиона!»Штаб? Какой там штаб?.. Ах штаб!.. Да будь ты трижды!Где-то живы люди? Пусть живут, но лишь быНас не трогали. Да драть их в лоб с комдивом –Это вылезать и ехать под обстрел?Мост-то как? Неуж’ на дивоЦел?Ха, гляди! Культурно рус воюет!Год назад не встретить бы такуюРаспорядливую переправу:Вскачь коней! Шофёры – газ! Не кучась,С правого – на левый, с левого – на правый, –Есть ещё солдаты на Руси!Ветерком на левый берег, в кручу –Выноси!И теперь уж рад, что я хоть начас вызванИз проклятых мест, из чёрной ямы той,Глубоко вдыхая воздух жизни,Медленно я ехал просекой лесной.Лес бурлил. Здесь двигались открыто.На пору худую блиндажи покрытыБыли в два, и в три, и даже в шесть накатов.Как всегда, шофёры первыми наглели –Заведя машины мелко в аппарели,Под осколки выставили скаты.ПМП [4] , конюшни, склады – не ступить!Лес редя, стволы пилили и валили,Тракторами к котлованам их тащили,И дымили кухни, и топитьСобирались баньку полевую,Батарея пушек занимала огневую,Батарея гаубиц с поляны надрывалась,Раздавали водку радостной толпе{63}, –И в войну играло, и скрывалосьТолько генеральское НП [5] .Как это устроено! – приди сюда из тыла –Здесь передоваяИ куда какая! –Жить тебе не мило,Свет тебе не мил, –А приди сюда с передовой– ТылКакой!..4
Передовой медицинский пункт.
5
Наблюдательный пункт.
–
Беседь – вся в сугробах серого песка.Люди, лошади, машины – ни свободного домка.Мастерские, рации – бомбёжкою не сдунь их! –Всё забито в банях, всё забито в клунях.Улицей мелькали в беленьких халатахДевушки из медсанбата:Редко – скромная (солдатской истой долиВолею? неволею? отведать привелось),Больше – дерзкие, балованные в холе,Набекрень кубанки на копне волос.Из-за Сожа доносился бой,Утомлённо били батареи.Кроткое, неяркое, низко над землёйПлыло солнце осени, не грея.В штабе – занавески накрахмалены.Бьют часы. Простелены дорожки из полсти.На стене – плакаты: два – со Сталиным,«Папа! Убей немца!», «Не забудем – не простим!{64}»Писари выскрипывали чётко.Буркнули при входе: «Здравия желаем».– «Как, орлы?» – «Да плохо». – «Что же?» – «Самоходка.Что ни ночь – кидает. Отдыху не знаем».…Как положено, комдив меня ругал:– «Вот что… это… я тебя… не вызывал…Думал – опытный… сумеешь… это… возлагал…Ночью был налёт! по корпусу!! по штабу!!!Кто стрелял?? Не знаешь? Ну, сбреши хотя бы…Мне вот надо к ним, а спросят цели?.. не могу…Вы – мышей не ловите на правом берегу!Что-то я не вижу огневой культуры.Можете идти!» Я – в дверь. Из двери – замполит:– «Обер-лёйтенант! Здоров! Ты почему не брит?Вот тебе газеты, вот тебе брошюры, –Разъяснить, раздать. Провёл политбеседу –“Смерть за смерть и кровь за кровь”{65}?На вот, переделай вновьИ верни, чтоб завтра же к обеду –На бойцов доклады наградные:Коротки одни, растянуты иные.Подвиг Рыбакова как-то слишком выпячен,Подвиг Иванова по стандарту выпечен».Я шагнул – и помпохоз тут: «Подтверждайте ж факты!Если потонуло трое карабинов –Дайте акты!А с бензином?Против нормы пятерной перерасход?!Дайте оправдательный отчёт!Эй, Москва слезам не верит! Что, велик оклад?Вычтем, вот в двенадцать с половиной крат!»За рукав – парторг: «Ну, как там ваш народ?Заявленья о приёме подаёт?Твоего – не видно.Покажи пример.Стыдно! –Офицер!»Помначштаба: «На-ка вот армейские приказы.Очень важные, знакомься, не спеши».Тут начхим: «А как у вас противогазы?»Тут и врач: «А баня как? А вши?»Я – вслужился, знаю доблесть воина:Козыряю – слушаю – не слышу.Всё равно я сделаю по-своему,А они по-своему опишут.День не первый в армии, с порядками знаком.Прикажите на небо – прищёлкну каблуком:– «Разрешите ехать?» Но начальник штаба:– «Оставайся ночевать. Торопишься – куда?В волосах – соломка… У тебя там – бабаНа плацдарме, да?»Руку на плечо мне положив с приязнью:– «Нержин! Ты когда-нибудь на настоящей казниБыл?..» –
Там, где улица села кончаласьИ кустился ельник, там, у свежего столба,В уброд по песку глубокому сбираласьЗрителей толпа:Подполковники, майоры, лейтенанты,Девушки-ефрейторы, мальчики-сержанты,Смершевцы, врачи, политотдельцы,Бабы здешние в платочках, мимоезжие гвардейцы.Место лобное – нехитро, без затей.Всё готово:В бурых полосах, едва обтёсан, столб сосновый,На столбе наставка, крюк на ней.Ровно в пять дорогою из тылаПодкатил по гати лёгкий «виллис»{66}.Два полковника в машине было.На средину вышли и остановились.С узкими погонами юристов были оба –Низенький еврей и русский, крутолобый.Пистолетным ремешком играя,Маленький визгливо крикнул: «Приведите!»Вышли двое автоматчиков из свитыИ с заносом распахнули полотно сарая.Вывели. Одет в гражданское, кой-как.Полусонный. И соломка в волосах взлохмаченных.Руки за спину связали. Смотрит озадаченно.– Он не немец? – шепчут. Нет. Русак.На толпу уставился. Меж автоматами хромая,Подошёл спокойным вялым шагом.– Не читали приговор… – Не знает!.. – Он не знает!..Маленький полковник развернул бумагу,Переправил матовую портупеюЩегольской планшетки.Старшина с широкой красной шеейВынес и под столб поставил табуретку.Неестественно, с руками за спиной,Опустивши голову, глаза потупя,Подсудимый стал, как тот актёр плохой,Чтоб с галёрки видели, что он преступник.Рваные портки. Ошмыганная блуза.Слышал он? не слышал? как судья картавил:«Именем Советского Союза…Трибунал… дивизии… в составе…»Не могли найти чтеца другого!Торопливо выплюнет два слова,За губой другие два оставит:– «Родине… изменник… Николаев…Будучи… немецких оккупантов…»Напряжённо сгрудились, внимая,Бабы робкие, лихие лейтенанты.Рыжий столб лучом последним золотя,Заходило солнце жёлтое за Сожем,В трёх верстах, за лесом, в грохоте и дрожи,В очередь пикируя, бомбили, залетя,Переправу «юнкерсы» одномоторные.Выше них, над ними, лёгкие, проворные,«Яки» с «мессершмиттами»Дрались,И в дыму и в пламени валились внизСамолёты сбитые.С переправы в «юнкерсов» зениткиГусто и неметко хлопали.Белые разрывы вспыхивали хлопьями.…Эх, сейчас сапёры, вымокнув до нитки,Брёвна уплывающие ловят, чем придётся.И никто, никто туда не обернётся!«По апрельскому указу… по статье… казнить…»И не вскинут глаз, как подошла в зенитСквозь закатно-солнечную невидь,Замерла над головами прямо«Фокке-вульф сто восемьдесят девять» –Рама{67}.Нет, гвардейцы видят. Вот её заметилИз штабных один. За ним другой и третий,Бросив слушать, головою запрокинулся,Вот ещё, ещё – и вся толпа.Кто-то от средины в сторону подвинулся,Кто-то прочь шарахнулся сглупа.Приговор умолк. С надеждой напряжённойПоднял голову на смерть приговорённый,Приглашая судей вместе умереть.Ей, разведчику дотошному, сквозь трубыНаше стадо до песчинки рассмотреть –Много ли труда?!Ну быБомбочку сюда?!И была, была одна минута:Кто умрёт – качалось на весах,Будто бы решалось не людьми, не тут, а –В небесах.Но – была ль она без бомбового грузаИли бомбы на другое берегла, –Оставляя в силе «именем Союза»,Рама дрогнула – и уплыла.Все вздохнули. Застонал негромкоПодсудимый, опуская взор,И полковник чёрный кое-как докомкалПриговор.Крутолобый раскатил поверх голов: «Понятно?!»Грохот переправы… Тишина…И тотчас же, очень аккуратно,Приступил к работе старшина.Ни движенья лишнего. На всё – ухватка:В спину – толк! – к столбу направил, не грубя,Там его поставил около себя,Первый взлез и снасть проверил для порядка.Крюк найдя добротным и хорошей –Толстую верёвку,Человека, не натужась, взвошил,В петлю головой просунул ловко,Петлю сузил, оглядел кругом –Не легла ли ниже или выше, –Спрыгнул – и мгновенно сапогомТабуретку вышиб.А повешенный, до смерти домолчав,Застонал теперь, задёргался, хрипя.Может, думал он, что он – кричал?Может, помощи искал вокруг себя,Когда стал он медленно кружиться,Поворот за поворотом обходя, –Словно бы искал он дружеские лицаИ отвёртывался, не найдя.За спиной его сгибались,РазгибалисьДесять пальцев – каждый по себе! –Словно он считал свои мученья,Словно пересчитывал мгновенья,Прожитые на столбе.Заслудило незакрытые глаза его,Рот застыл, как корчился, дрожа, –И не стало больше Николаева,А остались два спинных тяжа:Правый, левый – каждый сам собой,То плечо подкинет, то тряхнёт ногой –Как на ниточках невидимых Петрушка{68},Как под током мёртвая лягушка,Танец небывалый, танец дикийВыплясал и – весь…– «Что с тобою, Нержин, погоди-ка!..Ночевать останься!» – «Ехать надо. Шесть».Утопая вязко по песчаной толче,Расходились люди. Расходились молча.Ночевать? Нескоро тут привыкнешь.Легче ехать в ад плацдарменной ночи.Николаев! Почему не крикнешь?!?Почему – молчишь?.. «В день, когда узнал я вас по имени…»
В день, когда узнал я вас по имени,Бытию и плоти вашей я не придал веры.Это было в мае. Из болот, от Ильменя,Мы пришли к Орлу, на солнечную Неручь.Ни зерна ржаного. Ни плода. Ни огородины.Край тургеневский, заброшенный и дикий…Вот когда я понял слово Родина –Над крестьянским хлебцем, спеченным из вики, –Горьким, серым, твёрдым, как булыга,В мелких чёрных блёстках, как угля кристаллах…Сморщенная бабушка невсхожею ковригойНас, солдат голодных, угощала.Были мы обстреляны и на пустое слово – кремни,Но, видав под Руссой только ржавую болотистую мредь,Мы сошлись на том, что здесь, за эту землю,Как-то и не жалко умереть.То весенним дождиком омыта,То теплом безудержным облита,Не обсеяна, – травинками тянулась к благодати,Колыхая радостную боль в солдате.Перекрестки, церкви, избоньки косыеОспины войны носили.На горе алели на закатеКамни неживого Новосиля.По овражкам – мирные ручьи.В сочных рощах – соловьи!..В полдень – пчёл жужжание. Степных цветов головки.По колено – шелестящая духмяная трава.И в стеблях её запутались листовкиО какой-то армии РОА,О Смоленском Русском Комитете,Имена незнаемые, Власов на портрете{69}.Не скрестясь в бою – в листках, дождями съёженных,Нам сдаваться предлагали нагло.Так это казалось мертворожденно!Так это немецким духом пахло!И написано – чужой рукой, без боли,Русскими? Не верилось никак.И рассеивал-то их по полюРавнодушный враг.Но – пришлось поверить. Наши одноземцыВ униформе вражеской держали оборонуНамертво! дрались отчаянней, чем немцы! –Для кого? – несчастные! – для чьей короны?..Легче немцам было к нам попасть, чем русским.Наши ваших, ой, не жаловали в плен!…Помню дымный жаркий полдень под Бобруйском,Взрывы складов и пожарищ тлен.Закипающее торжество котла!На дыбках и впереверть немецкие машины.По шоссе катилась, ехала и шлаНаша победившая лавина.Хруст крестов железных под ногами,Треск противогазов под колёсами,Туши восьмитонок под мостами,Целенькие пушки под откосами,Битюги, потерянно бродящие стадами,«Фердинандов» обожжённых розовый металл{70},Из штабных автобусов сверкание зеркал,Фотоаппараты, рации и лампы,Пламя по асфальту от разбитых ампул,Ящиками порох, бочками бензин,Шпроты вод норвежских и бенедиктин.А навстречу, без охраны, бесконечной вереницейТысячами шли усталые враги,У переднего записка: «Посылаю фрицев.Кто там будет ближе – в плен им помоги».Обессилевши, ложились у дороги и вставали,И, поддерживая раненых, опять брели.Их не трогали. Из них шофёров выкликалиИ сажали за трофейные рули.Но когда под иззелена-серымДознавались братца-землячка, –Прыгали, соскучась,Окружали, скучась,Матерились, билиИли,Взглядом допросясь у офицераДозволяюще-небрежного кивка,Отведя в сторонку, там решали участьОблачком дымка.Робкой группкой, помню, шло вас до десятка,Я катил своих машин шестёркой,Спрыгнул на ходу и, развевая плащ-палаткой,Опустился перед вами с горки.Руки на-грудь, замер изваяньем:«Русские? – «Так точно». – «Власовцы?» – Молчанье.Вдруг поняв, что я принёс не злое,Сдвинулись ко мне с доверчивым теплом,Словно лоб мой не таврён эмалевой звездою,Ваша грудь – серебряным орлом.Оглядясь – не слушает услужливое ухо? –Я не больно вольно княжествую сам, –Гневно, повелительно и глухоЯ сказал, переклоняясь к вам:«Ну, куда, куда вы, остолопы?И зачем же – из Европы?!Да мундиры сбросили хотя бы!Рас-сыпайсь по деревням! Лепись по бабам!..»Онемели. Почесали в затылях.Потоптались. Скрылись в зеленях.И хотел бы верить, что с моей рукиКто-нибудь да вышел в приймаки.На шоссе взбежав, я сел, поехал дальше.Солнце било мне в стекло кабины.Потаённые я открывал в себе глубины,О которых не догадывался раньше.…Вашей жизни, ваших мыслей следЯ искал в берлинских передачах{71}И страницы власовских газетПерелистывая наудачу –Подымал на поле боя и искал чего-то,Что за фронтом и за далью скрылось от меня.И – бросал. Бездарная работа,Шиворот-навыворот советская стряпня:То артист заезжий выступал паяцем,Тужились смешить поэмкой «Марксиада»Со страниц листка, –Но от этого всего хотелось не смеяться:Душу опустелую рвала досадаИ тоска.Зренья одноцветного, мертвенности рукиЯ узнал разгадку много позже:Всё это писали, оскоромясь, те же, тожеШколы сталинской политруки.Утолить мою раздвоенность и жаждуМог бы кто-то, на тропу мою война его закинь,Но – не шёл. Лишь подразнить однаждыС власовцем таким свела меня латынь.Хоть латынь из моды вышла ныне(Да была ль ей мода в вотчине монголов?) –Я люблю мужскую собранность латыни,Фраз чекан и грозный звон глаголов.Я люблю, когда из-под забралаМне латынью посвящённый просверкнёт.В польскую деревню на закате алом,Выбив русских, мы вошли. На полотне ворот,Четырьмя изломами черты четыре выгнув,Кто-то мелом начертил врага эмблемуИ, пониже, круглым почерком: «Hoc signoVincemus!» [6] Кто ты, враг неведомый? Ты с Дона? Или с Клязьмы?И давно ли на чужбине? и собой каков?И кому писал ты? РазвеУчат Тита Ливия в гимназиях большевиков?{72}И ещё – что ослепило вас, что знак паучийВы могли принять за русскую звезду?И – когда нас, русских, жизнь научитНе бедой выклинивать беду?Для поляков клеили Осубкины [7] воззванья…Шли эР-эСы [8] в пыльном розовом тумане…Реактивный век катился по деревне…Я стоял перед девизом древнимКак карфагенянин{73}.6
С этим знаком победим (лат.).
7
Осубка-Моравский – глава марионеточного польского правительства.
8
Реактивные снаряды («катюши»).
Глава шестая. Ванька