– А высота хоть какая?

– Уже восемь километров до земли.

«Мама родная!» – мысленно ужаснулся Паша и сделал глоток из бутылки.

– Ты так все скушаешь, – Гринберг забрал водку.

Но и полученной дозы Стаднюку хватило – по телу разлилась приятная расслабленность, создав ощущение не то безразличия, не то умиротворенности и спокойствия. Представилось даже, что после окончания эксперимента, если он не очень секретный, о Паше напишут в газете. Тогда, может, и девушки будут обращать на него больше внимания.

– Я что-то смешное сказал? – подозрительно глянул на Павла Гринберг.

– Нет.

– А чего рот до ушей?

– Согрелся.

– Понятно.

– А что нам придется делать во время эксперимента? – решил разузнать Стаднюк. – И когда он начнется?

– На пятнадцати километрах подъем закончится, вот тогда и начнется. Ты молиться умеешь?

– Что?! – вытаращился Паша.

– Молиться.

– Это еще зачем?

– Дроздов приказал. На высоте пятнадцати километров тебе велено думать о Боге.

«Что за странный эксперимент?» – подумал Паша, снова ежась от страха.

– И все? – на всякий случай уточнил он.

– Все. В наркомате не дураки, они знают, зачем это надо.

Гринберг вновь приложился к бутылке. Стаднюк поднял воротник и пристроился в уголке, но теснота давила невыносимо. В любой позе, даже когда она поначалу казалась удобной, затекала рука или нога или начинало ломить шею. Стрелка манометра ползла вверх, быстро отсчитывая новые сотни метров от земной поверхности. У Павла от взгляда на прибор снова закружилась голова.

Гринберг прикладывался к бутылке еще несколько раз, но в разговоры уже не вступал. Такое количество водки без всякой закуски и на него оказало сильное действие. Вскоре его лицо раскраснелось, а глаза заволокло пьяной пеленой.

– Хочешь еще водки? – сощурился он, когда в бутылке оставалось на два глотка.

– Хочу, – ответил Паша, дрожа от страха и холода.

– На. Только иди на свое место, а то здесь и так тесно.

Стаднюк взял бутылку и протиснулся в противоположный край гермокабины. Здесь было еще тесней, чем у Гринберга – так неудобно был расположен стекловидный куб. Павел попробовал устроиться и так, и эдак, но в глыбу упирались то колени, то локоть. Найдя более или менее приемлемое положение, он разделался с остатками водки и попробовал выполнить приказ Дроздова.

О Боге подумалось с неожиданной легкостью. Словно в мысли о нем не было никакой крамолы, никакого морального преступления.

«Это потому, что приказ», – успокоил себя Стаднюк.

На уроке в заводском училище говорили, что по легенде Бог живет в облаках. Конечно, это поповские сказки, но если вдруг на миг представить, что сказки эти хоть на чем-то основаны, получалось, что Паша поднялся уже выше Бога. Не сам по себе, конечно, а как средний представитель трудового народа.

«Жаль, что в кабине нет окон, – подумал он со вздохом. – Хотя ночью вряд ли что-то удалось бы увидеть».

Разогнанный кровью спирт довольно быстро согрел каждый уголок тела, и Павел начал проваливаться в тяжелую пьяную полудрему. Он попытался представить, как выглядели бы сверху облака, освещенные мертвенным светом луны. Эта мысленная картинка, словно свинцовые башмаки водолаза, потащила его в глубину сна. Но едва удавалось в нее погрузиться, как затекшая нога или придавленный локоть давали о себе знать. К тому же совершенно некуда было положить голову. Павел пробовал откидывать ее назад, прикладываясь затылком к мягкому шелку внутренней обшивки, но так начинала болеть шея. Упираться лбом в твердую поверхность куба тоже оказалось не очень удобно. Вконец измучившись, Стаднюк решил избавиться от проблемы кардинальным образом – залез на сам куб и свернулся на нем калачиком. Так, стиснутый между стекловидной поверхностью и верхним люком, он с облегчением провалился в сон.

Во сне он услышал голос.

– Ты веришь в Бога? – вкрадчиво спросил Дроздов, медленно проявляясь из пустоты Абсолюта. – Тебе бы лучше поверить, мой дорогой.

Овал его лица дрогнул и плавно превратился в зрачок револьверного дула. Павел вздрогнул, разглядев стальные полозья нарезки, уходящие в неведомую глубину – туда, где жила Смерть. Пространство завертелось водоворотом, пытаясь затянуть в приближающееся жерло, но круглый срез дыры вдруг затянуло тончайшей золотой сеткой, и Павла отбросило, как на батуте. Приглядевшись, он различил, что нити сотканы не из золота, а из живого огня. Струи световых корпускул переплетались, образуя систему из множества треугольников, замкнутую в окружность. Все это вместе вертелось, подобно глобусу, какой Павлу показывали на уроке географии, только теперь глобус не был картонным, его покрывали настоящие океаны и тонкая кисея облаков.

Павел понял, что падает на землю с невероятной высоты и тут же догадался, что оборвалась гондола аэростата. Он хотел закричать, но горло сжало ледяным спазмом, и ему не удалось выжать ни звука. С огромной скоростью, словно снаряд, Павел пронзил облачный пух и раскаленной кометой вонзился в светящуюся паутинку Москвы. Начерченный огнями город был невероятно похож на ту огненную фигуру, которая не дала ему упасть в револьверный ствол, но миг созерцания был столь краток, что память не успела запечатлеть подробности.