– Это не мы!
– Испугался тюремщик.
– Это он сам, жизнью клянусь!

– Жизнью и ответишь.
– Мрачно констатировал Беркет.

Тюремщик, и до того цвет лица имевший бледный, вовсе посерел.

– Подожди, Беркет.
– Нарушил молчание Комин.
– Я по порядку разбираться буду. Вот ты, услужливый, тебя как звать?

– Мофин Утар, господин.

– Ну и имечко. Так говоришь, Мофин, ты ему чем-то услужил? Чем?

– Я, господин, тому господину камеру готовил и соломы двойную порцию положил. А еще чаек горячий носил, в наших стенах без горячего тяжко, так ваш сотоварищ мне за это вежливо так ``спасибо'` говорил. Зла не держал на меня, жизнью клянусь!

– Прибью гниду!
– Вдруг дернулся Беркет.

Комин ухватил его за руку, веско выговорил:

– Остынь.

– Чаек он носил, ты слышал! Соломки постелил!

– Остынь, говорю.

– Вообще-то это похоже на Барса.
– Вздохнул Беркет некоторое время спустя.
– ``Спасибо'` говорить. И зла не держать - тоже. Слишком добрый он был, вот что я вам скажу.

– Ты погоди еще, не хорони его, - пробурчал Комин совсем тихо. И обратился к тюремщику:

– В какой камере он сидел?

– В каземате, господин, в подвале, - робко проговорил Мофин.
– Приказ такой специальный был, начальство распорядилось.

– Веди, показывай. Волос, ты сторожи оставшихся.

В каземате Рыцари уже побывали - когда проверяли все камеры подряд - однако внимательно не присматривались. Теперь же Комин вошел внутрь, пройдя по лежащей на скате двери, неторопливо огляделся. Камеру убирали, однако неаккуратно: не было соломы в углу, но валялась соломенная труха, на полу у стены виднелись какие-то пятна.

– Посмотри наверх.
– Негромко сказал Беркет.

Несколько минут Комин задумчиво созерцал большое круглое пятно сажи на потолке, свежее, блестяще-черное.

– Что это он тут такое делал?
– Недоуменно спросил Беркет.

– Не знаю, - покачал головой Комин.
– Но теперь я, по крайней мере, не сомневаюсь, что Барс здесь побывал.

И обратился к Мофину:

– Рассказывай все по порядку.

– Поступил он к нам рано утром, - заторопился тюремщик.
– Переодели его, как полагается, в робу, посадили в камеру. Он не сопротивлялся, спокойный такой был, я даже удивился - редко у нас так садятся, обычно истерики... м-да. Принес я ему чаю. Потом - через часа так полтора, а может, больше, точно не скажу, приехал вельможа, отправился прямо к нему в камеру, да всю охрану выставил - наедине захотел говорить.

– Что за вельможа?

Мофин оглянулся по сторонам, перешел на шепот, будто в этой камере его мог услышать кто-нибудь посторонний:

– Большой человек. Советник Его Величества, говорят, очень близок к Короне, считай, что правая рука.

– Звать его как? Да не шепчи ты, говори нормально!

– Ставрадар Деим, господин.

– Долго они говорили?

– Долго, господин. Мы уж извелись все - вы ж поймите, случись что, нам же отвечать. А и против воли господина советника не попрешь.

– И вы не подслушивали?
– Прищурился Комин.
– Да ни в жизнь не поверю.

Тюремщик вздохнул.

– Не могли, господин; хотели, врать не стану, да не вышло. Когда дверь закрыта, разговору-то снаружи не слышно, а окошечко смотровое приоткрыть попробовали - советник как гаркнул на нас, дескать, закройте, да на засов, чтоб я слышал! Так и торчали под дверями, пока стука не дождались.

– Ладно, дальше.

– Дальше-то что. Около полудня обед разносили, потом я посуду убрал - еще все в порядке было.

– Погоди. Советник когда ушел?

– Да еще до обеда. Может, за час, может, чуть меньше. Только он из камеры-то ушел, а из тюрьмы не уехал: устроил инспекцию, все бумаги в канцелярии перевернул, и дела проверил, и накладные; часа три еще сидел, наверное.

– В камеру больше не заходил?

– До того, как тело обнаружили - нет.

– Рассказывай дальше.

– Слушаюсь, господин. Так вот, посуду я после обеда убирал - он живой был. У нас правила-то какие: сначала я смотровое окошко открываю, оно сверху и с решеткой. Командую отойти к противоположной стене, а потом уж отпираю нижнее. Так что посуду я забирал - он у стенки стоял. Потом я чай опять сварил, стал разносить.

– Так чай ты не только в эту камеру носил?

Тюремщик даже будто смутился слегка.

– В моем ведении, господин, десяток камер на первом этаже, да тут еще каземат добавился. Чайком же я всех своих клиентов балую. Мне не накладно, а им радость, и здоровье сохранить помогает. Да. Ну, принес я чай, смотровое окошко открываю - а на нем, на решетке, кусок холстины привязан. Я даже испугался сначала, отшатнулся - вдруг подвох какой. Потом смотрю - холстина-то полосой оборвана и натянута, будто висит на ней что. Стал заглядывать - макушка виднеется. Тут уж я все и понял. Позвал людей, открыли мы дверь, сняли его. Советник тоже прибежал, волновался очень, сам петлю с него стащил, стал сердце слушать. Расстроился жутко, поздно, говорит, нашли, если б чуть раньше. Он, говорит, может, еще и не так виноват был, как расписали. Да видно, сам-то он себя больше винил.