Твердояр кубарем скатился в кузню и тут же вылез перепачканный больше прежнего, зато в руках тяжко покачивался огромный молот на длинной рукояти.

– Все, дррруги! – отерся он рукавом. – Вперед на супостатов поганых!

Он вывалился на улицу как матерый медведушко, просохшая с ночи дорожная пыль всколыхнулась от тяжкой поступи, друзья одобрительно переглянулись – лишние руки сейчас в большущей цене!

Микулка решил идти пешим, не гоже пристраиваться в седле, когда други ногами по земле топают, да и в лихой сече стерегся потерять доброго коника. Суетящийся кругом люд недоуменно оглядывался на вчерашних победителей Змея – куда это они отправились с мечом, здоровенным молотом, да еще и лук прихватили, который великану в самую пору? Ежели прошлого дня с одним только луком одолели двенадцатиголовое чудище, то с эдаким оружием, видать, задумали и вовсе нечто сурьезное. Наиболее любопытные бросали работу и тихонько пристраивались позади – поглядеть как другие дерутся, завсегда интересно, а коль удастся самим кулаки почесать, так и вовсе день не даром прошел. И горожан, и деревенских здорово раззадорила вчерашняя победа, теперь любое дело казалось по силам, хоть сами в битве участь не принимали, но одно то, что пришлый витязь был таким же как они русичем, удесятеряло и гордость, и силушку.

Когда до ворот оставалось полтыщи шагов, Микулка ухватил Твердояра за ворот.

– Стой, дурья башка! – шикнул паренек. – Захотел стрелу промеж глаз? Такое украшение на тебе будет хреново смотреться, поверь на слово.

– Я имк дам стрелу, Чернобоговы дети! Я имк…

– Помолчи, а? – Микулка внимательно осматривал укрепленный город, стараясь не слушать многословные излияния подвыпившего коваля.

Солнышко уже припекало в полную силу, разогнало с Днепра утреннюю туманную дымку, запах цветов и мятой травы густо наполнил воздух, знойно дрожавший от гудения мух и трелей кузнечиков.

– Хочешь стрелой прошибить ворота? – прикинул Ратибор.

– Подумывал… – кивнул Микулка. – Да толку с этого будет не много. В город не прорвешься и через брешь – лучники остановят хоть пятерых, хоть целую сотню. Знаешь, у меня другая думка созрела… Стена-то деревянная! Может подпалить, да и леший с ней? Привяжем к моей стреле промасленную тряпицу…

– Не пойдет! – яро остановил его Волк. – Зачем город жечь? Поглядите, какой ладный люд в нем живет! Ежели мы на молодчиков Рубаря в корчме нарвались, так это не значит, что все Олешье худое. Али не так? Надобно придумать что-то иное!

– Молотом… – невнятно пробубнил Твердояр. – Аккурат под самый корешок… Тяп, и готово.

– Чего? – хором переспросили друзья.

– Всех разом! – довольно пояснил коваль.

– Тьфу на тебя! – хмуро отмахнулся стрелок. – Сам не знаешь чего молотишь!

Твердояр обиженно заморгал чуть слезившимися от боевого задора глазами, но Волк ухватил его за рукав, все же силясь понять, чуть потянул, приводя в чувства.

– Я говорю… – чуть успокоившись буркнул кузнец. – Коль шарахнуть в стену, так и лучники с нее повалятся. Все разом. Это аки дерево – бумкнул молотом под корешок, все орехи разом под ногами окажутся.

Микулка почесал затылок, глаза привычно примерялись к преграде, оценивая высоту и возможную прочность.

– Можно попробовать… – неуверенно вымолвил он. – Но если не выйдет, потеряем стрелу.

– До конца жизни ее все едино не хватит. – усмехнулся Сершхан. – А вот чужой град палить – дело не доброе. Попробуй, шибануть в стену, может что путное из этого и выйдет.

Микулка еще раз примерился, боялся стрельнуть зазря, Волк передал ему огромный лук, а Сершхан протянул стрелу не тоньше руки. Тяжеленный наконечник упрямо клонился вниз, будто снова хотел стать рудой и уйти в родимую землю. Но людская воля хотела иного – паренек наложил стрелу и направил сверкнувший булат в чистое небо, знал, что прежде чем попасть в цель он опишет над полевыми цветами огромную дугу, глаз заученно приглядел место в котором закончится невидимый путь. Чуть дрогнувшая рука погладила тетиву из крепкого девичьего волоса, потянула едва не скрипнув костями, но глаза неожиданно затуманились блеснувшей слезой.

– Слишком далеко… – тряхнул головой паренек, опуская лук. – На пару сотен шагов нужно приблизиться, а то выстрел никчемно ослабнет.

Замершая позади толпа снова загудела голосами и направилась вслед за витязями, лучники на стенах, не смотря на непригодное к стрельбе расстояние, уже начали беспокоиться, видать почуяли недоброе, завидев бредущий к воротам люд. Микулка шел, опустив голову, ноги мяли напившуюся ливнем траву, разноцветные головки цветов кланялись каждому шагу. Только они и видели, как с его ресниц капают крупные слезы, такие горькие, что ловя каплю лепестки вздрагивали от боли. Ласковый ветер далеких стран грустно пел в тетиве, вспоминая как играл он когда-то с этими нежными волосами, только тогда они мягко струились, а ныне стянуты в тугой смертоносный шнур.

С каждым шагом цель приближалась, теперь вместо серой плоскости глаза легко различали объем, толщину, выискивали отдельные толстые жерди вплетенные в стену. Дальше откладывать выстрел никак нельзя – лучники Рубаря заволновались, некоторые покидали места, спеша передать тревожную весть, вот-вот подкрепление стянут, а тут и без того поди попробуй пробейся. Микулка остановился, как бы невзначай отер рукавом лицо и снова поднял лук. Но в этот раз прикосновение к тетиве не вызвало волну горькой грусти, наоборот налило тело и разум яростной, неистовой силой, словно пережитая боль, перейдя незримый предел, вылилась в нечто более сильное. Не время нунечку лить слезы по былым радостям, только пробившись в Олешье можно вернуть оружие и отправиться дальше, приближая встречу с любимой.

Лук заскрипел, как сосна на ветру, поддаваясь стонущей тетиве – на этот раз молодые Микулкины кости и впрямь затрещали, едва справляясь с собственной силой. Окрепшие жилы напряглись до лютой тянущей боли, вздувшиеся мышцы в двух местах разорвали рубаху, а лук уже не скрипел – выл громко и страшно, почти живым голосом, даже толпа за спиной испуганно попятилась, оставляя лишь самых отважных. Отточенный булат наконечника дрожал от нараставшего напряжения, солнечные блики сверкали на нем, как Перуновы молнии, а паренек все тянул и тянул, сгибая огромный лук чуть ли не в колесо…