Микулка смеясь помог другу, влез в простую серую рубаху под цвет драных порток и они собрались уж было выйти на улицу, но Ратибор в последний миг безнадежно махнул рукой.

– Не могу… – качая головой вымолвил он. – Без оружия словно голый, честное слово. Надо хоть кинжал прихватить, его сильно не видно.

– Погоди! – заговорщецким голосом остановил его паренек. – Я тут короб с инструментом видал. Там как раз пара неплохих ножей. Да вот он.

Ратибор порылся в дощатой коробке и на стол легли два ножа – один для резьбы по дереву, а второй для резки кож. Длинный плотницкий нож при известной сноровке можно даже швырнуть, а кожевенный хоть и не длинней пальца, но им без труда бриться можно, а уж если по горлу, то улыбка будет во всю шею. Микулка швыряться ножами выучен не особо, потому завернул в тряпицу бритвенно-острое лезвие, а другу придвинул тяжелый плотницкий тесак с неудобной ручкой.

– Так лучше. – убедительно сказал он. – Все же не оружие, если что. Просто два мужика с инструментом. Кинжал больших денег стоит, к нашей нынешней одежке он просто никак.

– Согласен. – пристраивая нож в портки за спиной, кивнул Ратибор и первым толкнул дверь на улицу.

Сначала можно было подумать, что в городе ничего не изменилось – все работало, крутилось, двигалось. Так же суетился рабочий люд, уличные мальчишки норовили где-нибудь что-то стянуть, гудела базарная площадь, скрипели повозки, фыркали кони. Жизнь, как ей и положено, поддерживала сама себя, ведь даже в самое худое время нужно есть, пить, думать о малых детях.

Но тут же в глаза бросались и перемены, от которых по телу пробегал нехороший тревожный холодок. Повсюду виднелись пешие польские дозорные, закованные в булатные пластины доспехов, стояли по трое-четверо, стараясь держать друг друга в пределах видимости. Наконечники копий недобро сверкали в лучах золотистого солнца, отчего становились похожими на грозное огненное оружие древних Богов. Необычно высокие щиты округло прикрывали крепкие тела привычных к боям воинов, гулявший по улицам ветерок уныло утыкался в их незыблемую, как скала, проклепанную сталь. Тяжелые, полностью закрытые пехотные шлемы надежно скрывали невидимые сквозь прорези головы, делая дозорных похожими на жутковатых панцирных чудищ. Они и стояли как чудища, как замершие перед рывком к жертве пауки, неподвижные, смертоносные и опасные.

Звуки города, казавшиеся в доме привычными, тут словно карабкались через густой ворох соломы – люди на улицах не галдели, меж собой старались говорить шепотом, а верхом можно было увидать только разодетых польских всадников с ниспадающими на плечи белоснежными плюмажами. У киевлян же оружия не видать, наверно запретили высочайшим указом.

– Все изменилось… – упавшим голосом шепнул Микулка. – Надо побыстрее узнать про новые указы, а то сразу попадемся как чужаки.

– Сворачивай к рынку. – коротко ответил стрелок.

На рынке пеших дозорных было больше, хотя стояли они как незыблемые скалы вокруг колышущегося людского моря – старались не соваться в народную гущу. Но несмотря на нарочитую осторожность поляков, торговля велась до неприличного тихо и все кругом выдавало присутствие захватчиков, даже если не замечать медленно поворачивающихся по сторонам шлемовых щелей дозорных. Оружейные ряды пустовали, на скотных не видать ни одного боевого коня, а среди несчастных костлявых кляч не было ни единой, способной стать под седло.

Кур продавали у самого края, Микулка достал припасенные монетки и выбрал двух петухов – черного и белого – да крупную рыжую курицу, безразлично моргавшую кожистой пленкой.

К удивлению витязей, всегда болтливые торговцы старательно обходили в разговорах польскую власть, а друг на друга и покупателей поглядывали с нарочитой осторожностью, даже с тенью нехорошего подозрения. Никого из знакомых Ратибор не разглядел и друзья медленно направились в гору, где издавна стояло Перуново капище.

А в это время, с Пекарской улочки на базар, вышел пятидесятилетний купец Перемыха с двумя молодыми женами. Был он купчишкой средней руки, особым златом не ворочал, но трудился усердно, жен не обижал, любил, баловал, но средь соседей слыл жадноватым и необщительным. Эдакий, сам себе на уме. Купцы его ранга имели и по три жены, и по четыре, а этот не только двумя ограничился, но и в конюшне всего три коня, да кобыла тележная, из прислуги кухарка, водонос да два истопника. Прижимистый такой мужичок. Хотя на одежду и сыть не скупился, кафтан носил солидный, под стать почтенному возрасту, всегда красный, шитый золотом, на шапке мех соболиный, а жены все в шелках да в жемчугах заморских.

В семье у него ладилось – ласковые жены принесли двух дочек красавиц, меж собой жили добро, не ссорились, что для других семей было частым предметом зависти и темой для пересудов. А когда новый киевский князь Бутиян издал указ, не одобряющий многоженство, как пережиток варварства и темной дикости, Перемыха, один из немногих, ни от одной из жен не отрекся, а открыто выхаживал с ними по улицам, гордо держа обеих под руки.

Вот и сейчас, купив каждой по масляному калачу, он двигался вдоль рядов с самоцветами, придирчиво оглядывая разложенный торговцами товар. И надо же было такому случиться, что с другой стороны по этому ряду весело шагали с десяток чуть подвыпивших польских пехотинцев, свободных от дозорной службы. В рубашках с нашитыми булатными кольцами, без шлемов, но с висящими у пояса одинаковыми мечами, они, по всему видать, чувствовали себя легко и вольготно – на копошащийся люд поглядывали свысока, явственно ощущая силу вооруженного против безоружных.