Весь урок я думал, как лучше поступить: первым ли обнаружить пропажу — или предоставить это сделать Кайретову. Решил — пусть он. Задержался, вошел в раздевалку, Кайретов уже стоял с растерянным лицом и пустыми руками.

— Тошич, твои часы на месте? — спросил он меня. («Тошич» была моя законная кличка. Тошич — а не миллионер).

— А что? — спросил я и полез искать свои часы. Все молчали и смотрели.

— Нет, — сказал я. — Нету.

— Свистнули, — сказал Кайретов.

А я, удивительным образом словно забыв, кто именно взял часы, вдруг почувствовал родственное, теплое человеческое единение с Кайретовым. Да, я не любил его. Он был хамоват, он был красив, он обращался покровительственно с одноклассниками и вежливо-хамски с учителями, учась, впрочем, вполне сносно. И вот я впервые понял, что могу любить его.

— Сперли, — сказал я Кайретову — как равный равному.

— Тикали-такали, ушли и накакали, — послышался чей-то довольно злорадный голос, но молчание остальных на этот раз не было знаком согласия, каждый представлял свою печаль — если бы у него пропали часы. А может, и искренне все сочувствовали нам.

— Часы поперли, Анатолий Иваныч! — весело сказал Кайретов возникшему в двери физруку.

— Чьи?

— Мои и вон Тошича.

— Ну, и что ты лыбишься? — закричал физрук. — Смешно ему, дураку!

Он сердился недаром — ведь ответственность на нем, это он не проследил, не закрыл вовремя раздевалку. Дойдет до дирекции, скандал будет, родители жаловаться придут, а то и требовать оплатить стоимость часов …

— Так, — сказал он. — Раздеваемся до трусов — и в сторону! Буду всех обыскивать! А вы как думаете? И не стыдно кому-то? Может, сам признается?

Этого поворота я не ожидал. Но признаться не мог, не мог! Даже сказать, что пошутил, — не мог. Потому что — казалось мне — все поймут, зачем я это сделал.

Ребята начали раздеваться.

— Не надо, Анатолий Иваныч, — сказал Кайретов. — Ну, свистнули и свистнули. Это не наши, это из другого класса кто-нибудь.

Или — с улицы парни вертелись с девчонками, я видел, наверно, они.

— А я вам сколько раз говорил — о всех посторонних в школе сообщать! Сколько раз я говорил? — заорал Анатолий Иваныч. — Я один за всем следить должен? Вот и радуйтесь теперь! Найдите их теперь!

— Ладно, Анатолий Иваныч. Замнем, — сказал Кайретов с милой улыбкой, хотя девочек в раздевалке не было.

Я с тоской, ненавистью и любовью любовался им. Ведь не существовало никаких парней с улицы, просто Кайретов спас ребят от позорного обыска.

Анатолий Иваныч подумал, посмотрел на Кайретова (обо мне словно и речи не было) и сказал:

— Замнем?! А потом начнете трепаться, что из раздевалки вещи пропадают?

— Никто трепаться не будет, — твердо пообещал Кайретов.

— Не будет! Ладно… Но теперь каждый урок — дежурного мне по раздевалке! И покуда все не переоденутся, он пусть сидит и смотрит! А потом зовет меня, раздевается — и я запираю. Ясно?

Все с облегчением закивали, загомонили.

Кайретов был в центре внимания, он был победитель, а я так, сбоку припека…

В тот день я задержался, потом проник в туалет, достал часы, сунул их в портфель и пошел к железной дороге.

Я дождался товарного поезда — длинные платформы с низкими бортами, со щебенкой. И бросил на кучу щебенки часы свои и Кайретова.

Через день Кайретов ходил с точно такими ж часами, а через года два у всех почти в классе были часы, купили часы и мне, припомнив без ругани, но с укоризной, потерянные отцовские часы — «Победа», 17 камней, на циферблате кремлевское здание со звездой нарисовано, производства 1937 года.

Никаких политических аналогий, просто — совпадение.

Тридцать два года прожили часы…

Итак, я понял, что должен испытать себя, не живет ли, в самом деле, во мне прирожденный тайный вор. Я должен что-нибудь украсть — и посмотреть, будет ли меня мучить совесть, а если будет, то насколько нестерпимо.

Я украду что-нибудь несущественное.

Стоп! — почему же несущественное? Значит; я уже разделил воровство на градации? Но ведь это для юрисдикции имеет смысл, мелкое ли воровство или в особо крупных размерах, для души нормального порядочного человека любое воровство — есть воровство! Можно даже добавить, перефразируя Евангелие: «Всякий, посмотревший на вещь с вожделением, украл ее в сердце своем.»

С другой стороны, кража чего-то мелкого будет для меня как бы игрой, то есть — понарошку, следовательно, и чувства раскаянья ждать не приходится — игра есть игра! Значит, придется украсть что-то ценное. Значит; и вернуть украденное нельзя — иначе эксперимент не будет чист, это будет опять-таки игра, понарошку. Нет, хочешь не хочешь, вещи я буду вынужден оставить у себя или выкинуть — и тогда-то душа моя скажет, что она думает по этому поводу, тогда-то и узнаю я себя.