Я рванулась к двери, судорожно пытаясь её разблокировать, чтобы поспеть за лошадкой, схватить её и вернуться в машину, пока она не убежала совсем. Она была моей единственной зацепкой, которая могла привести к лебединой песне раньше Бена. И я просто не могла позволить этой искорке волшебства ускакать неизвестно куда и бросить меня навсегда. Поэтому я открыла дверь и рванула за ней с фонарем в руке: сердце бешено билось, а пятки выбивали снежное крошево, разлетающееся позади меня.

Глава 18

Сказочные похороны

Ну и, разумеется, моя Дюймовочка не могла просто скакать по дороге, ей обязательно понадобилось податься в лесную чащу, где было очень темно, и только кое-где сквозь кроны проникал лунный свет. Воздух был неподвижным и немного сырым, по сравнению со свежестью дороги — как будто прошлогодние гниющие листья лежали под свежим снежным покровом, что было странным, ведь сосны — растения вечнозеленые.

Благодаря слабому свету своего фонарика, мне удалось не потерять лошадку из поля зрения, прекрасно, к своему ужасу, осознавая, что я удалялась от машины все больше и больше. Каждый раз, цепляясь волосами за ветви деревьев, я в ужасе озиралась, думая, что невидимые пальцы вновь плетут косы из моих волос.

Я не могла себе позволить хотя бы на мгновение выпустить лошадку из виду, потому что тогда потеряла бы её навсегда. Не будь снега, её бы скрыла темнота, но, к счастью, её шерсть очень хорошо контрастировала на его фоне, и мне было хорошо видно её покачивающуюся головку. Я попробовала её негромко позвать, но бег и страх, заставили меня прикусить язык, ведь меня мог услышать кто-то еще, тем более, что я уже и так порядком наделала шуму, преследуя лошадку.

Снег в лесу выпал не вчера, и потому был не мягким и пушистым, а жестким и острым, как стекло. Поэтому, когда я оступилась и запнулась о корень дерева, то порезала ладони о безжалостную ледяную корку, оставив на ней кровавый след.

Фонарик улетел в сторону, когда я упала, свет пропал, и какое-то время я лежала, распластавшись и тяжело дыша, как мне казалось, одна, в кромешной тьме. Никогда еще мне не было так страшно. Впервые я готова была расплакаться от страха. Нельзя было уходить от машины. Нужно было просто отпустить лошадку... Я ощущала себя слепой мышкой без фонарика, пошарив пальцами и сломав ледяной наст, мои руки только глубже погрузились в мягкий и сырой снег.

Постепенно глаза мои привыкли к темноте, и я нашла свой фонарик. Он лежал неподалеку. Я поспешно схватила его и завела дрожащими пальцами, молясь, чтобы только это и нужно было сделать, чтобы он вновь заработал. Когда он тихо затрещал и появился свет, я с облегчением выдохнула. Теперь я не была так беспросветно беспомощна.

Я стряхнула снег с одежды и огляделась. Обыкновенный сосновый бор, в котором невозможно было выделить какой-то участок, потому что они ничем друг от друга не отличались. Я посмотрела вниз на снег и поняла, что еще не заблудилась, несмотря на то, что след лошадки давно простыл. Ведь остались мои следы, и по ним я могла вернуться к машине, как только захотела бы.

Следы заканчивались там, где я стояла, но стоило мне приглядеться получше, и я увидела вереницу крошечных следов от копыт, исчезающую в чаще леса. Я застыла в нерешительности. Стоит ли мне собрать всю волю в кулак и пойти за ней? Или лучше вернуться к машине? Мне очень хотелось вернуться, залезть в салон, запереть все двери, свернуться от ужаса в клубок на заднем сиденье и в таком положении ждать утра.

Что-то в этом лесу было вне пределов моего понимания — что-то заплело мои волосы в косички.

Пожалуй, самым разумным было вернуться к машине... и я почти так и сделала. Мое желание досадить Бену уступило желанию выбраться из леса, и мне подумалось, может быть, поиск лебединой песни просто не стоил того. И если поразмыслить... что я стану делать, когда найду её? Уж точно не продам, тем более, что понятия не имею как, кому и куда нужно продавать раритеты...

Я покачала головой и сделала шаг назад, к машине. Но остановилась. Грудь изнутри обожгло чувство страшной потери — сегодня это впервые случилось не во время сна.

Обычно я испытывала подобное ощущение только первые несколько секунд после пробуждения — это пронизывающее чувство, будто ты потерял что-то невосполнимое — но оно не имело отношения к Лиаму, и я никак не могла понять, что же еще такого ценного я могла потерять. Лукас упоминал о чем-то таком на озере Альпзее. Ему откуда-то было известно об этом, и он сказал мне, что я смогу вернуть «это», только найдя лебединую песню, и как можно быстрее.

У меня не было ни малейшей причины доверять Лукасу. На самом деле, я совсем ему не доверяла, ведь как оказалось, он был в дружеских отношениях с Беном. Но и отрицать это чувство утраты тоже было невозможно. Самым страшным было то, что я понятия не имела, чем оно вызвано. И я вдруг почувствовала, как во мне возникла какая-то странная убежденность, что если я сейчас вернусь к машине, то так и не узнаю, откуда это чувство появлялось во мне. Я навсегда упущу возможность узнать правду. Поэтому я сделала глубокий вдох и тихо, насколько это было возможно, пошла по следам крошечных копыт, оставленных на снегу, старясь тешить себя мыслью, что в любую минуту могу по своим следам найти дорогу к машине — как Гензель и Гретель нашли дорогу домой по хлебным крошкам.